Росомаха. Том 5 - Андрей Третьяков

class="p1">Дверь открылась, и на пороге появилась Аринка. Она была в домашнем платье, с распущенными волосами, и в руках держала чашку с чаем, которая тут же выпала и разбилась о каменные ступени. Она не заметила.

— Андрей… — выдохнула она и бросилась ко мне, не глядя на разбитую чашку.

Я успел раскрыть руки, и она влетела в них, сжала так, что заныло раненое недавно плечо, но я не отстранился. Только прижал её крепче, чувствуя, как дрожат её плечи, как бьётся сердце — часто, испуганно, радостно.

— Живой, — шептала она. — Живой.

— Живой, — повторил я. — Обещал же.

Лиля стояла на крыльце, чуть поодаль. Она не бежала, не кричала, только смотрела. А потом улыбнулась — той улыбкой, от которой на душе становилось тепло, и я понял, что всё правильно, всё не зря.

Я протянул ей руку, и она сошла со ступеней, подошла, взяла её. Её пальцы были холодными, но когда я сжал их, они стали теплеть.

— Мы волновались, — сказала она просто.

— Знаю, — ответил я. — Простите, девчата. Постараюсь больше не заставлять вас нервничать. Но вы сами же понимаете, что шансов на это немного.

— Не за что, — она покачала головой. — Ты вернулся. Это главное.

Василий стоял в дверях, вытирая слёзы кончиком фартука. Он не подошёл — только поклонился, и в этом поклоне было всё: и благодарность, и облегчение, и гордость.

— Ваше благородие, — сказал он, чуть охрипшим голосом. — Вода в ванной нагрета. Обед через час.

— Спасибо, Василий, — я улыбнулся. — Ты — первый человек, который думает о деле.

Он просиял и исчез в доме, на ходу отдавая распоряжения кухарке.

Мы вошли в гостиную, и я опустился в кресло, чувствуя, как мышцы наконец расслабляются. Арина тут же принесла подушку, подложила под спину. Лиля исчезла на кухне и вернулась с чаем — крепким, горячим, с мёдом, который так любил Василий.

— Пей, — сказала она. — Согреешься.

Я пил, и тепло разливалось по телу, вытесняя остатки холода, что въелся в кости. Холод не физический, моральный. Четырёх девчат я не спас, они погибли раньше, отдав свои души мерзкой алхимии. Никогда не буду изучать раздел с человеческими жертвоприношениями.

Точнее буду, чтобы никогда не использовать, даже случайно. Четыре жизни! И то, что мы спасти почти сотню, меня не извиняет. Я справился, но… опоздал. Все говорят, что я герой, псих без башни, победитель и всё такое. А меня угнетало то, что спасли не всех. Да, на войне без потерь не бывает, но легче от этого мне не было.

Вероника вошла следом, остановилась у порога, не решаясь пройти дальше. Арина, заметив её, на секунду напряглась — я видел это, — но потом взяла себя в руки.

— Проходите, — сказала она спокойно. — Садитесь. Чай хотите?

— Да, — Вероника села на край стула, всё ещё скованно, но уже не так, как раньше. — Спасибо.

Арина налила ей чаю, и они посмотрели друг на друга. Не враждебно, не ревниво — просто смотрели, оценивая, принимая.

— Вы помогли ему, — сказала Арина. — Я знаю. Спасибо.

— Я сделала то, что должна была, — Вероника опустила глаза. — Без него бы не вышло.

— Без вас — тоже, — Лиля подошла, села рядом. — Он расскажет, когда будет время. Если захочет.

Вероника кивнула.

— Я никуда не тороплюсь.

Бродислав вошёл через полчаса, отмытый, переодетый, с тарелкой горячего супа в руках. Он поставил её передо мной, и запах свежего бульона заставил желудок урчать.

— Ешь, — приказал брат. — Потом поговорим.

Я не стал спорить. Суп был горячим, наваристым, с курицей и зеленью — Василий знал, что я люблю. Я ел медленно, чувствуя, как силы возвращаются.

— Люди? — спросил я между глотками.

— Все живы, из тех, что вывели, — Бродислав сел напротив. — Юрий и Светлана в лазарете, но это так, царапины, они и сами исцелились бы, но потратились сильно. У Глеба рука вывихнута, Тихон контужен, но уже пришёл в себя. Альфред и его люди — целы. Илья отделался синяками.

— Девушки?

— Из ста сорока трёх… — он помолчал. — Спасли сто двенадцать. Остальные… не успели. Львович сказал, что это чудо, что столько выжило.

Я кивнул. Сто двенадцать. Не сто, но больше половины. И это — наша победа. Но я видел только четыре трупа. Всё ещё хуже оказалось. Вот только сухая статистика почему-то придала мне спокойствия. Умиротворения.

— Госпожа?

— Ничего, — Бродислав покачал головой. — Ни тела, ни следов. Львович обыскал всё в радиусе километра. Она ушла. Или её унесли. Но жива.

— Я знаю, — я отодвинул пустую тарелку. — Она вернётся.

— Вернётся, — согласился он. — Но не скоро. У неё ничего не осталось. Ни кристалла, ни запасов, ни послушниц — тех, что выжили, Львович забрал. Ей нужно время.

— А нам — время, чтобы подготовиться.

Бродислав посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты уверен, что сможешь?

— Должен, — я поднялся. — У меня теперь есть ради кого. Да и выбора нет, сам же понимаешь. Надеюсь, мы найдём её раньше. Свидетельниц много, хоть кто-то хоть что-то, но запомнил! Найду и покараю суку!

Он хмыкнул, но спорить не стал.

Вечер опускался на особняк мягко, без спешки. Солнце садилось за деревьями, и его последние лучи золотили стёкла, делали воздух в комнатах тёплым, почти летним. Василий зажёг свечи, и их огоньки отражались в начищенной мебели, в глазах девушек, в чашках с дымящимся чаем. Мне нравились свечи, а не светильники на макрах, и меня постоянно баловали этим нежным и мягким освещением.

Мы сидели в гостиной все вместе. Я — в кресле, Арина и Лиля — на диване, прижавшись друг к другу, уставшие, но счастливые. Вероника — чуть поодаль, на стуле, с книгой в руках, которую не читала. Бродислав — у окна, глядя, как зажигаются первые звёзды.

— Расскажи, — попросила Арина. — Как это было.

Я рассказал. Не всё, конечно — опустил моменты, где было слишком страшно, где я думал, что не выйду. Но главное рассказал. Про кристалл, про Веронику, про то, как мы пробивались к выходу, когда потолок рушился.

Они слушали молча, не перебивая. И только когда я замолчал, Лиля спросила:

— Ты