Партизан. Спасти и выжить - Руслан Муха

А затем вернулся в лощину, вручил Мартыну костыль, а после оповестил ребят:

— Я спать. Все… не могу больше. Дайте мне три часа. Слушайте лес, при малейшем подозрении, будить.

Даже и не заметил, как лег на траву и тут же уснул.

Проснулся неожиданно, тревожно. Но все было спокойно. Мартын… Аким…

— Где Нина? — спросил я.

От неожиданности Мартын наставил на меня винтовку.

— Я заберу у тебя оружие. Думай на кого наставлять, — сказал я, подымаясь.

И тут появилась девочка. Она явно ходила к ручью. Умылась, заплела косу. Красотка. Мартын прям поплыл. Идиотская улыбка на его лице окончательно доказала симпатию к девчонке. Эх… молодежь!

— Собираемся. Идем на новое место, — сказал я, вставая, начиная делать зарядку.

Пока ребята собирали нехитрые пожитки, то и дело посматривая на меня, я успел сделать небольшой комплекс упражнений. Тело мне досталось перспективное. Так что нужно работать, чтобы не улетать из-за отдачи от выстрела из винтовки.

Сборы были пусть и недолгими, но мрачными. Ребята морально готовились к штурму колючей стены, как к полноценному бою. Тяжелые, кованые сапоги, снятые с убитых немцев, пошли в дело как рыцарские латы, мы решили надеть их на правые руки, как гигантские краги, чтобы хоть как-то раздвигать колючие плети и прикрывать лица.

Трофейные каски достались слабейшим. Я нахлобучил тяжелый шлем на голову Акима, он мгновенно съехал мальчишке на глаза. Вторую каску отдал Нине.

— Косу прячь, — скомандовал я, глядя на ее светлые волосы. — Намотает на шипы.

Она послушно, без лишних слов, скрутила свою роскошную светлую косу в тугой узел на затылке и спрятала под подшлемник. Теперь из-под стального козырька на меня смотрел испуганный Гаврош, как с картины Делакруа.

До малинника мы шли мучительно долго. Скорость задавал Мартын. Парню приходилось стискивать зубы так, что желваки бугрились на скулах. Он тяжело наваливался на ясеневый костыль, с хрипом втягивал воздух и делал рывок на здоровой ноге. Я не подгонял его. То, что он вообще шел, а не скулил от боли на земле, уже было чудом.

Пока мы медленно продвигались сквозь подлесок, в памяти вдруг всплыло одно название, Красновка. Деревня где-то совсем неподалеку. В моем времени от нее останется лишь заросший бурьяном пустырь да черный обелиск с именами. В годы войны немцы сожгли ее дотла вместе с жителями. Но сейчас она еще должна стоять.

И после должна выстоять. Это еще одна моя миссия. Нужно предупредить катастрофу. Но меня интересовала другая деревня, еще ближе, на реке Ржаве.

— Слушайте, — я обернулся к детям, сбавляя шаг. — Тут деревня неподалеку. Денисовка, вроде. Знаете такую?

— Ага, — тут же кивнула Нина, поправляя сползающую каску. — У меня там тетка родная живет. Мамина сестра.

— Тетка? — я заинтересованно прищурился. Это меняло дело. — А ты ее хорошо помнишь? Знаешь, где их дом?

Нина тяжело, совсем по-взрослому вздохнула, глядя себе под ноги.

— Знаю. Она до войны меня в приюте навещала. Гостинцы приносила, яблоки… Один раз даже бусики стеклянные подарила и ленту алую. Ей, наверное, стыдно было, что к себе забрать не может. Плакала всё. Но куда ей… У нее своих трое, мал мала меньше. Да еще свекровь парализованная на печи лежит. Голодали они страшно. Но перед войной ничего жили. Мне сало приносила в детский дом. Да ты ж даже ел его.

— Ну да… — я сделал вид, что вспомнил. — Дом подскажешь? Сама нашла бы.

— Да чего ж не найти. Денисовка, она в одну улицу считай. А их изба стоит с самого края, у оврага. А почему ты спрашиваешь, Стёп?

— Нам бы помощь сейчас не помешала. Еда, бинты для Мартына, может еще какие лекарства, — ответил я, вглядываясь в чащу.

— А вдруг там немцы уже стоят? — подал голос Мартын. Он остановился, тяжело опираясь на костыль, и с подозрительностью уставился на меня. Инстинкт самосохранения работал у него безотказно.

— Не вдруг, а скорее всего. Из этого нужно исходить. Но немцы не будут сидеть в каждой деревни. Наверное, больше полицаев нужно опасаться, — спокойно отрезал я. — Но так-то и мы не на парад туда пойдем. Сначала проведем разведку, оценим обстановку, а потом уже решим, соваться или нет.

Я повернулся к своему крошечному отряду, когда вышли к малиннику.

— Ну что, бойцы. Готовы? — голос прозвучал одновременно жестко и бодро.

Нина и Аким молча кивнули, натягивая каски пониже. Мартын лишь мрачно скривился, перенося вес на костыль. Мы сунули правые руки в голенища немецких сапог.

— Идем колонной. Шаг в шаг, — скомандовал я. — Нина за мной. Аким в центре. Мартын замыкает.

Я отвернулся, поднял руку, закованную в грубую кожу немецкого сапога, и шагнул в колючки.

Заросли мгновенно сомкнулись вокруг нас. Шипы со скрежетом рвали ткань рубахи, впивались в плечи, полосовали открытую шею и левую руку. Я работал правым кулаком, как щитом, отгибая самые жесткие ветки, проламывая коридор своим телом.

Сзади, буквально дыша мне в затылок, шла Нина. Она прижималась ко мне так плотно, что я чувствовал ее дыхание на затылке. Так и было задумано, я взял на себя роль щита, чтобы ребята могли использовать пробитую мной брешь до того, как ветки отпружинят обратно. За Ниной, в относительной безопасности этого живого щита, семенил Аким.

Хуже всего приходилось Мартыну. Замыкать строй с большой ногой в этом буреломе было настоящей пыткой. Ветки возвращались на место, цепляясь за его одежду и костыль. Сзади то и дело раздавался треск ткани, тяжелое, сиплое дыхание и ругань. Сначала он матерился тихо, а после совсем разошелся, сыпля всеми известными ему матерными конструкциями.

Я не оборачивался и не делал ему замечаний. Иногда боль бывает такой, что ее можно выплюнуть только вместе с грязными словами. Пусть матерится, ему это сейчас явно помогало. Главное, чтобы не останавливался.

Мы одолели, наверное, уже половину пути, когда нервы у Акима не выдержали. Ему, как самому маленькому, доставалось сильнее всего, а ветки так и норовили хлестнуть по лицу.

Вдруг он издал сдавленный, звериный рык, надвинул каску на самые брови, выставил руку с надетым сапогом вперед, как рыцарский щит, и решительно рванул напролом.

— Да что ж ты творишь⁈ — в ужасе ахнула Нина, пытаясь ухватить его за рубаху.

Но Акима было уже не остановить. Он пер, как маленький танк, с треском ломая сухие плети, увязая в малиннике, барахтаясь, но с яростным упрямством пробивая себе дорогу. Вскоре он скрылся из виду за сплошной стеной зелени.

Я уже хотел было броситься