Титаник: Обманувший бездну - Алекс Крэйтон

— Пей.

Джек сделал глоток. Это был ром — тёмный, жгучий, с привкусом карамели и древесины. Обжёг горло, и на секунду показалось, что тепло идёт не от солнечных лучей, а изнутри.

— Хорошо, — сказал он, возвращая фляжку.

— Это не покупной, — усмехнулся Карлос. — Сосед Эстебан делает сам. Говорит, по старинному рецепту его прадеда, который был контрабандистом. На самом деле он просто смешивает патоку с водой и ждёт месяц. Но выходит терпимо.

Они сидели молча. Море шумело. Пальмы шелестели.

— Расскажи мне про Висконсин, — сказал Карлос. — Я никогда не был в Америке. Только в Пуэрто-Рико и на Гаити. А Висконсин — это где?

— На севере, — сказал Джек. — Там бывает холодно…очень холодно. Там есть озёра — много озёр, они огромные, как море, но вода в них пресная. И леса…И снег зимой, по колено…

— Снег, — старик покачал головой. — Я видел снег один раз, когда ходил в Бостон на торговом судне. Он лежал на земле белый, как соль. А на вкус — никакой. Просто холодная вода.

— На вкус — никакой, — согласился Джек. — Но он красивый. Особенно когда утром солнце попадает на свежий снег. Искрится.

— У нас тоже искрится, — сказал Карлос, кивнув на воду. — Море искрится. Особенно ночью, когда луна полная. Серебро, а не вода.

— Я не знаю, что красивее, — признался Джек. — Я привык к снегу. А к морю… я ещё не привык.

— Привыкнешь. Или не привыкнешь. Море не спрашивает.

Джек понемногу поправлялся и начал помогать по хозяйству. Сначала — самое простое: чинить сети. Карлос показал ему, как вязать узлы, чтобы они не развязывались даже под весом крупной рыбы. Руки не слушались — пальцы ещё болели, кожа на них была розовой и тонкой, как на новорождённом. Но Джек упрямо сидел по вечерам у очага и плёл, плёл, плёл.

— Торопишься, — заметил однажды Карлос. — Узел не любит спешки. Если затянешь слишком сильно — порвётся. Если слишком слабо — развяжется. Нужно чувство.

— Откуда оно берётся?

— Из практики. Из медленности. Из того, что ты делаешь одно и то же снова и снова, пока не начнёшь делать правильно.

Джек кивнул. Он понимал это. В его прошлой жизни — той, что была до холодной воды — он был художником. И рисование было таким же: не торопись, чувствуй линию, дыши. Он вспомнил, как рисовал Розу…ту самую, с огромными глазами. Он сидел на диване в какой-то роскошной каюте, а она лежала перед ним в кресле, обнажённая, но не пошлая. Свет падал из окна, и её рыжие волосы горели медью, а на шее переливался огромный, голубой бриллиант в форме сердца…Такой же голубой, как тот свет, что он увидел на дне океана…

— Роза, — прошептал он и замер.

Карлос поднял голову.

— Что?

— Я вспомнил. Как мы познакомились. Я рисовал её. Она была… она была из богатой семьи. А я — бродяга. Мы не должны были даже разговаривать.— Но разговаривали, а до того я спас её от… от чего-то. Не помню от чего. Она кажется хотела прыгнуть с корабля в воду. Я сказал ей тогда: “Если ты прыгнешь, я прыгну следом за тобой”. Глупо, наверное…

— Не глупо, — возразил Карлос. — Иногда глупость — это единственное, что работает. Моя жена Элена могла бы выйти замуж за богатого лавочника на материке, но выбрала меня — нищего рыбака с дырявой лодкой. Это была глупость. Сорок лет вместе, и я всё ещё благодарен ей за ту глупость.

Джек улыбнулся. Улыбка вышла кривой — лицо ещё не до конца отошло от обморожения, кожа на скулах стягивалась, когда он менял выражение.

— Так ты говоришь она всё это время была на деревянной двери?— Спросил Карлос.— Значит, она могла выжить. Если она была не с тобой в воде.

— Да, в воде был только я, а она на двери, я думаю это должно было помочь ей не замёрзнуть, — неуверенно произнёс Джек. — Она была рядом. Я помню её лицо. Мы говорили… о чём-то. Она сказала, что не сдастся. Что будет жить. А потом… потом я не помню…

— Ты думаешь она жива?

— Не знаю. — Джек провёл ладонью по лицу. — Я хочу верить, что да. Но не знаю...

Карлос налил ему рома.

— Вера — это не знание. Вера — это когда не знаешь, но всё равно идёшь вперёд. Если ты веришь, что она жива, — иди к ней. Когда поправишься.

— Я поправлюсь, — сказал Джек. — Я обязательно поправлюсь, только вот, где искать того о ком ты ничего не знаешь…

В июле жара стала невыносимой. Джек теперь работал почти наравне с Карлосом. Вставал в четыре утра, когда небо ещё было чёрным, а звёзды горели так ярко, что, казалось, их можно достать рукой. Шёл к лодке — старой, много раз латаной, но крепкой. Помогал закидывать сети. Грёб к тем местам, где Карлос говорил есть много рыбы. Лодка была деревянной, тяжёлой, пахла дёгтем и рыбой. Вёсла скрипели в уключинах. Вода была чёрной — такой же чёрной, как в его снах. Но теперь, днём, при свете занимающегося солнца, он мог на неё смотреть.

— Твоя Роза была богатой, — сказал Карлос, когда они гребли в тишине. — Ты говорил, аристократка.

— Да. Её мать хотела, чтобы она вышла замуж за богатого фабриканта. Как же его звали? Кажется Кэл…Да, точно— Кэл Хокли. Я его ненавидел.

— За что?

— За то, что он смотрел на неё, как на вещь. Как на дорогую вещь, которую можно купить и положить в сейф.

— А как смотрел на неё ты?

Джек задумался.

— Как на человека, который был важнее всего на свете. Даже важнее моего собственного дыхания.

— Хорошие слова, — сказал Карлос. — Но слова — это только слова. Важно, что ты делал.

— Я сделал всё, что смог. — Джек замолчал, потом добавил: — Но, наверное, недостаточно. Раз я здесь, а она неизвестно где.

— Не кори себя.