Титаник: Обманувший бездну - Алекс Крэйтон

блестела, как на барабане. Он ползал на четвереньках до двери, садился на пороге и смотрел на море часами. Море было везде. Оно шумело ночью, оно сверкало днём, оно пахло солью и водорослями, и этот запах вызывал у него тошноту и панику. Он не мог спать без кошмаров. Ему снилась чёрная вода, снились крики умирающих, снилась рука Розы, которая сначала сжимает его пальцы, а потом разжимает — медленно, невыносимо, навсегда.

— Откуда ты, парень? — спросил его Карлос, как-то вечером.— Как тебя зовут?

— Джек, — ответил он, и это было единственным, что пришло легко. — Джек Доусон. Я, родом из Висконсина…

— Джек, — повторил старик, кивнув. — Хорошее имя. Американское. Ты американец?

— Да.

— Как ты попал в море и почему на твоём теле следы обморожения?

Джек хотел ответить, но слова застряли в горле. Он не знал. Он помнил, что плыл на каком-то корабле. Большом. Очень большом. Потом — шум, крики, вода. А потом — ничего.

— Я не помню, — сказал он. — Я помню только холод, а после темнота, в которой я начал тонуть, но после увидел голубой свет какой словно поднимался со дна…

Карлос переглянулся с Эленой. Женщина перекрестилась.

— Голубой свет, — медленно произнёс старик. — Ты его видел. В глубине?

— Да. Он был… как электричество. Он словно прошёл сквозь меня и я почувствовал, как моё сердце вновь начало биться, а кровь бежать по венам.

Карлос надолго замолчал. Потом встал, подошёл к очагу, подбросил сухих веток и сел на скамью напротив Джека. Снаружи шумело море. Где-то кричала птица.

— Мой отец, — начал он негромко, — был рыбаком. Начал ходить в море с четырнадцати лет. И он рассказывал мне одну историю. Историю, которую его отец рассказывал ему. И его отец — своему. — Старик помолчал, глядя в огонь. — Здесь, в Карибах, старые люди знают о La Puerta Azul— Синей Двери.

— Синей Двери? — переспросил Джек.

— Говорят, что глубоко на дне океана, там, куда не проникает свет и где давление может раздавить сталь, есть место, где время течёт иначе. Не как у нас. Быстрее? Медленнее? Никто не знает. Но иногда эта дверь открывается. И тогда из неё выходит свет — голубой, как небо в ясный день. И этот свет забирает тех, кто рядом. Или возвращает.

— Возвращает? — Джек сглотнул. Горло саднило.

— Мой отец видел такое один раз. Шхуна затонула во время шторма, тридцать рыбаков ушли на дно. Через неделю один из них вернулся. Его нашли на том же месте, где затонула шхуна — на берегу, в миле от деревни. Он был жив, но не помнил, что случилось. Он говорил только про голубой свет. И про то, что море взяло его, но отдало обратно. — Карлос помедлил. — Старики говорили, что после такого человек становится другим. Не лучше и не хуже, а другим. Потому что он побывал там, где не должен был быть. И его что-то изменило. Джек смотрел на свои руки — бледные, с отслаивающейся кожей, обмороженные, но как это произошло он почти не помнил.

— Я не помню, — повторил он. — Я не помню, что случилось. Помню только, как плыл на большом корабле, там познакомился с девушкой, её звали Роза…потом…судно начало тонуть, мы с ней оказались в ледяной воде... спасательных шлюпок на всех не хватало…Нам удалось найти сорванную деревянную дверь, вдвоём мы не могли поместиться на ней, поэтому я помог на неё взобраться ей, а сам всё это время был рядом в воде, держась за край. Было очень холодно…вопли барахтающихся в ледяной воде людей и практически призрачная надежда, что нас спасут… Последнее, что я помню, как просил Розу пообещать мне не сдаваться и выжить. Я хорошо помню, как холод начал коченеть мои суставы, я не чувствовал под водой тела, постепенно наваливалась сонливость, мне казалось, если я ненадолго закрою глаза, не будет ничего страшного, в случае чего Роза разбудит меня, ведь наши руки были крепко переплетены с нею...это всё что я сейчас помню…

— Это пройдёт, — сказала Элена, подходя и поправляя одеяло у него на плечах. — Или не пройдёт. Ты должен дать себе время. Ты был между жизнью и смертью. Такое не забывается быстро.

— Она наверняка думает, что я умер… — воскликнул Джек, и в голосе его впервые за всё время появилась боль. — Она наверняка думает, что я умер…

Элена прижала его голову к своей груди, как ребёнка, и закачала.

— Тогда она плачет, — сказала она. — Но ты не можешь её утешить, если сам ещё не встал на ноги. Сначала поправляйся. А потом — будем думать. Идти далеко, если не знаешь, куда. Май выдался жарким, как никогда. Джек учился ходить заново. Первые попытки были жалкими. Он вставал, держась за стену, делал шаг — и ноги подкашивались, отправляя его на земляной пол. Элена охала, помогала подняться, но не уговаривала лежать.

— Мышцы забыли, как работать, — говорила она. — Ты не ходил почти месяц. Им нужно вспомнить.

Он упрямо продолжал. С каждым днём — на шаг больше. От хижины до пальмы, от пальмы до берега. В конце мая он смог дойти до воды, опираясь на деревянный костыль, что смастерил для него Карлос. Берег был полосой белого песка, окаймлённой кокосовыми пальмами. Море лежало перед ним — бирюзовое, прозрачное, обманчиво ласковое. Джек стоял на том месте, где песок становился влажным, и смотрел на волны. Сердце колотилось где-то в горле. Пальцы сжались в кулаки. Он боялся воды. Не той, которую можно выпить или умыться, а той, бескрайней, солёной, живой. Она была везде. Она дышала, шевелилась, шептала. Она звала его обратно.

— Не подходи близко, — услышал он голос Карлоса. Старик стоял за его спиной. — Время ещё не пришло.

— Я боюсь, — признался Джек.

— Бояться — не стыдно. Стыдно не пытаться перестать бояться.

Он подошёл и опустился на песок рядом. Старик был в простых холщовых штанах и рубашке без рукавов, на ногах — сандалии из старой покрышки. Его лицо было тёмным от загара, на плечах выгоревшие волосы светились серебром.

— Сядь, — сказал он. — Посмотри на воду. Не отводи глаз.

Джек сел. Волны накатывали на песок, оставляя пену, которая