Переломный год - Роман Смирнов

у родителей Маргарет, куда уехали после того, как двенадцатого декабря по Лондону ударили ракетами. Не из Лондона — из Портсмута: Маргарет решила, что если бьют по Лондону, то по Портсмуту ударят следующими, потому что Портсмут — военно-морская база, и враг, который бьёт по столице, ударит по базе, это логика, с которой Коллинз не мог спорить, потому что Маргарет была права, хотя ни он, ни она не знали, насколько.

За стенами базы город праздновал тихо. Не так, как до войны, когда на набережной зажигали фейерверки и в пабах играла музыка до утра. Затемнение, патрули, комендантский час в два ночи. Но из-за стены доносилась далёкая музыка, и кто-то, вопреки запрету, пустил зелёную ракету, и она повисла над крышами Олд-Портсмута, и медленно погасла, и Коллинз подумал, что человек, запустивший ракету, вероятно, пьян, и вероятно, счастлив, и вероятно, не служит в Королевском флоте, потому что тот, кто служит в Королевском флоте на третьем году войны, ракет не запускает, а смотрит на них из окна дежурного помещения и думает о том, что жена и сын в Бате, и что в Бате нет ни ракет, ни подводных лодок, ни дежурств в новогоднюю ночь.

В час ночи Коллинз налил себе вторую кружку чая. Чайник стоял на электрической плитке в углу помещения, и плитка была включена всю ночь, и чайник был горячий, и чай был крепкий, тёмный, с молоком, как положено, и Коллинз пил его стоя, у окна, глядя на гавань, на тёмную воду, на силуэт «Шеффилда» у причала, и всё было тихо, и ничего не двигалось, и Коллинз стоял и пил чай, и в этом стоянии с кружкой у окна посреди ночи было то, что составляет девять десятых любой войны: ожидание, в котором ничего не происходит, и которое стоит столько же нервов, сколько бой, только расходуются они медленнее.

В один час семнадцать минут ноль секунд над дальним берегом гавани появился свет.

Коллинз увидел его не сразу — точнее, увидел, но не понял. Свет был белый, резкий, ненатуральный, похожий на вспышку магния, которую Коллинз видел однажды в кинохронике, когда фотограф снимал спуск корабля и магний вспыхнул белым на фоне серого дня. Только эта вспышка была не на фоне дня, а на фоне ночи, и не маленькая, а большая, и стояла она не неподвижно, а расширялась, и расширялась быстро, и из белой становилась оранжевой, и Коллинз, державший кружку в правой руке, рот которого был открыт для глотка чая, не успел глотнуть.

Топливное хранилище. Первый цилиндр.

Пять тысяч тонн мазута, воспламенившегося в одну секунду, дают столб огня, высота которого зависит от скорости воспламенения, от давления внутри резервуара и от ветра, и в эту ночь, при ветре два балла и температуре четыре градуса, столб поднялся на пятьдесят метров, может быть на шестьдесят, и осветил гавань так, как не освещал ни один прожектор, рыжим, пульсирующим, неровным светом, в котором стали видны корабли, причалы, краны, здания, вода — вся гавань, от края до края, как днём, только день этот был не белый, а оранжевый.

Звук пришёл через секунду после света. Не тот звук, к которому Коллинз привык за «Блиц» сорокового — сороковых годов, когда немецкие бомбардировщики прилетали каждую ночь и бомбы падали на город, и каждая бомба давала свой звук: фугасная — глухой удар, зажигательная — треск, осколочная — резкий хлопок. Этот звук был другим. Он шёл снизу, из-под земли, как будто земля сама ударила по воздуху кулаком, и удар этот был не резкий и не громкий, а тяжёлый, густой, с низкой частотой, от которой задрожала не барабанная перепонка, а грудная клетка, и кружка в руке Коллинза качнулась, и чай выплеснулся на пальцы, и он не почувствовал, что горячо, потому что не до чая.

Он поставил кружку на подоконник. Или не поставил — просто разжал пальцы, и кружка стояла, или упала, он не помнил потом. Потому что через три секунды после первого удара пришёл второй.

Ближе. Правее. Сухой док номер два.

Сухой док номер два был в четырёхстах метрах от окна дежурного помещения, и Коллинз увидел взрыв как вспышку, яркую, с выбросом чего-то тёмного вверх — бетон, земля, вода, — и через секунду услышал, и в этом звуке было что-то металлическое, лязг, которого не бывает при обычном взрыве бомбы, и лязг этот был от крана, стоявшего над доком, — кран, тридцать тонн стали, подпрыгнул на рельсах и упал набок, и падение его, видимое из окна как медленное опрокидывание тёмного силуэта на фоне огня, было похоже на то, как падает человек, получивший удар в голову: не сразу, с задержкой, как будто не верит, что падает.

Третий. Причал номер четыре. У борта «Шеффилда».

Коллинз увидел всплеск — столб воды у левого борта крейсера, белый на оранжевом, высотой с мачту. «Шеффилд» вздрогнул — всем корпусом, девять тысяч тонн стали вздрогнули, как вздрагивает стол, когда по нему бьют кулаком, и что-то на палубе полетело за борт, и причальные тумбы, к которым крейсер был пришвартован, вырвались из бетона, и канаты провисли, и крейсер отошёл от стенки на метр, на два, и вернулся, и ударился бортом, и снова отошёл, и в этом мерном покачивании, похожем на покачивание пьяного, пытающегося устоять, было что-то, от чего Коллинзу стало плохо, потому что он знал, что корабль, покачивающийся у причала после удара, — это корабль, в который попала вода.

Четвёртый и пятый. Почти одновременно, с интервалом в две секунды. Где-то в глубине базы, за зданиями, не видно, только вспышки и удары, и земля дрожала, и стёкла дрожали, и подоконник, на котором стояла кружка, дрожал, и кружка упала, и чай разлился, и Коллинз не посмотрел.

Шестой. Близко. Очень близко. Коллинз не увидел вспышки — он увидел стену. Стена помещения, кирпичная, оштукатуренная, выкрашенная в серый, стояла перед ним в одну секунду и в следующую секунду перестала быть стеной, потому что ударная волна вышибла стёкла, и осколки полетели внутрь, и вместе с осколками в помещение вошёл воздух, горячий, с запахом, которого Коллинз не знал и который был запахом горящего мазута и раскалённой земли. Его сбило с ног, не осколком — волной, давлением воздуха, и он упал на пол, на спину, и потолок над ним, белый, с лампой в жестяном колпаке, качнулся, и лампа погасла, и стало темно, и темноту эту тут же заполнил свет от горящего топливного хранилища, оранжевый,