Переломный год - Роман Смирнов

— Если обе, — сказал он, — то так. Связка — Валентин Петрович, его команда, его стенд. Четыре камеры, азотная кислота, керосин. Тяга двадцать четыре — двадцать восемь тонн. Срок первого огневого испытания связки — восемь-десять месяцев. Первый пуск изделия — через четырнадцать-шестнадцать месяцев. Это весна сорок четвёртого. Дальность — двести пятьдесят — триста километров, боевая часть пятьсот килограммов. Меньше, чем у немцев, но летает.

— А кислородная?

— Кислородная — моя. Отдельная группа, отдельный стенд. Камера диаметром сорок пять сантиметров, жидкий кислород, турбонасосная подача. Тяга — тридцать пять тонн в одной камере. Срок — первое огневое через полтора-два года. Первый пуск изделия — середина или конец сорок пятого. Дальность — пятьсот-шестьсот километров, боевая часть тонна. Это уже то, что есть у немцев сейчас.

— Через три года — то, что у немцев сейчас, — сказал Сталин.

— Через три года, — подтвердил Королёв. И добавил, не удержавшись: — Но с кислородной камерой — нет потолка. Тридцать пять тонн — это начало. Потом пятьдесят. Потом сто. Потом — сколько нужно.

— Сколько нужно для чего, — спросил Сталин, и в этом вопросе не было ни иронии, ни проверки.

Королёв посмотрел на Сталина. И на секунду в его глазах, горящих, сосредоточенных, тех самых, которые Сталин запомнил в сороковом году, появилось что-то, чего в сороковом не было. Сталин не стал это называть.

— Для всего, — сказал Королёв. И больше не пояснил: в этом кабинете, в декабре сорок второго, слово «всё» могло означать только войну, и Королёв это понимал, и не стал говорить того, что пока не имело отношения к войне.

Сталин не стал переспрашивать. Запомнил.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь о другом. Изделие двести двенадцать. Крылатое. Хельсинки в октябре. Три из трёх.

Королёв кивнул. Хельсинки было его гордостью: первое применение, три попадания, финская ПВО бессильна.

— Серия продолжается?

— Продолжается. Завод в Химках выпускает два изделия в неделю. К марту будет тридцать единиц на складе. Дальность по паспорту двести десять, по факту до двухсот тридцати. Автопилоты стали надёжнее после октябрьских пусков, Иванцов переработал гироскоп.

— Мне нужны крылатые ракеты, — сказал Сталин. — Не вместо баллистической программы, а вместе с ней. Двести двенадцатое — оружие, которое работает сегодня. Баллистическая — оружие, которое будет работать через полтора года или через три. Между сегодня и через полтора года — промежуток, в котором у нас есть только крылатые. И промежуток этот должен быть закрыт.

— Две программы одновременно, — сказал Королёв. — Крылатая серия — Химки. Связка Глушко — отдельный цех. Кислородная камера — отдельная группа. Три направления. Людей хватит на два. На три — нет.

— Людей я дам, — сказал Сталин.

— Не инженеров общего профиля, — сказал Глушко, и это были первые слова, которые он произнёс без приглашения, и произнёс их тихо, но отчётливо, и Сталин повернулся к нему — Глушко за весь разговор говорил только когда спрашивали, и если заговорил сам, дело серьёзное. — Мне нужны металлурги. Камера сгорания при двадцати пяти атмосферах на азотной кислоте прогорает за тридцать секунд, если стенка из обычной нержавейки. Нужна сталь, которая держит кислоту, держит температуру и держит давление одновременно. Златоуст варит такую марку, но в лабораторных количествах, и литейщиков, которые умеют с ней работать, на всю страну четверо. Мне нужны все четверо. И мне нужен Златоуст — не как поставщик, а как партнёр, с приоритетом на мои заказы.

— Назовите фамилии, — сказал Сталин.

Глушко достал блокнот. Раскрыл. Четыре фамилии, записанные на последней странице, мелким почерком, с указанием места работы.

— Кузнецов, Златоуст. Миронов, Златоуст. Пахомов, Электросталь. Бессонов, Челябинск. Каждый из них — специалист по жаропрочным и кислотостойким сплавам. Без них камера не будет работать.

Сталин взял блокнот. Посмотрел на фамилии. Четыре человека. Не двести, как у Курчатова. Четыре. И от этих четверых зависело, полетит ракета или прогорит на стенде.

— Завтра, — сказал он. — Постановление ГКО. Четверо — в ваше распоряжение. Златоуст — приоритет.

Глушко кивнул. Убрал блокнот в карман.

Королёв коротко взглянул на Глушко. Глушко кивнул — едва заметно, одним движением подбородка.

— Ещё одно, — сказал Сталин. — Связка Глушко — первая задача. Кислородная — вторая. Крылатые — серия, без остановки. Между первой и второй приоритет — первая. Если ресурсы придётся делить — делите в пользу связки. Потому что связка полетит через полтора года, а кислородная через три, и через полтора года мне нужна ракета, которая летает, а не ракета, которая будет летать лучше, когда будет готова.

— Я понял, товарищ Сталин, — сказал Королёв без обиды. Он был инженер, и он знал, что приоритет первой задачи перед второй не отменяет вторую, а только определяет, кто первым получит металл и людей, и если Глушко построит связку к весне сорок четвёртого, то к тому времени кислородная группа успеет сделать первый стенд, и ресурсы, освободившиеся после связки, перейдут к ней.

— Глушко, — сказал Сталин.

— Слушаю.

— Восемь-десять месяцев до первого огневого испытания связки. Это ваш срок?

— Мой.

— Не обещайте того, что не можете выполнить. Если десять — скажите десять. Если двенадцать — скажите двенадцать. Обещание, которое выполнено, стоит больше, чем обещание, которое не выполнено, даже если первое длиннее второго.

Глушко подумал. Две секунды, не больше — он не считал, а проверял то, что уже посчитал.

— Десять, — сказал он. — Если Златоуст даст сталь к февралю. Если четверо литейщиков приедут к январю. Если стенд для огневых испытаний будет расчищен к марту. Десять месяцев — это октябрь сорок третьего.

— Октябрь сорок третьего, — повторил Сталин. — Первое огневое. Потом доводка. Потом первый пуск изделия. Когда?

— Март-апрель сорок четвёртого. Если огневое пройдёт без прогара.

— А если с прогаром?

— Тогда плюс три-четыре месяца на анализ и переделку. Лето сорок четвёртого.

Сталин встал. Подошёл к карте на стене. Не к фронтовой — к стратегической, мелкого масштаба, на которой вся линия от Баренцева моря до Чёрного умещалась в полтора метра бумаги. Посмотрел на неё молча. Потом повернулся.

— Лето сорок четвёртого, если с прогаром. Через полтора года. А немцы стреляют уже сейчас, и каждый месяц, пока мы догоняем, они стреляют по Лондону, а мы не можем ответить ничем. Я не тороплю вас — торопить инженера значит получить аварию. Но я хочу, чтобы вы понимали: если завтра они начнут бить не по Лондону, а по Смоленску или по Москве, у нас должен быть ответ. Сегодня ответ — крылатая, изделие двести