Переломный год - Роман Смирнов

Сталин смотрел не на Королёва. Он смотрел на Глушко. Потому что тяга — это двигатель, а двигатель — это Глушко.

— Валентин Петрович, — сказал он.

Глушко, до этого момента сидевший неподвижно, достал из кармана блокнот, раскрыл на последней странице и положил на колено. Не для того, чтобы читать, а чтобы руки были заняты.

— Товарищ Сталин. Двадцать пять тонн тяги на однокамерном двигателе — это другая физика, чем то, с чем мы работаем. Наш двигатель на изделии двести двенадцать — камера сгорания диаметром двенадцать сантиметров, давление двадцать атмосфер, керосин и азотная кислота. Чтобы дать двадцать пять тонн, нужна камера диаметром не меньше полуметра, давление — двадцать пять, тридцать атмосфер, и окислитель другой, потому что азотная кислота при таких расходах не обеспечит нужной массы окислителя в единицу времени. Нужен жидкий кислород.

— Кислород, — повторил Сталин.

— Жидкий кислород. Температура минус сто восемьдесят три. Хранить нельзя — испаряется. Заправлять — перед стартом, за час-два. Вся инфраструктура: криогенный завод, транспортировка, хранение в дьюарах, заправочные системы. У нас ничего из этого нет.

— Сколько нужно времени? — спросил Сталин.

Глушко посмотрел на него. Потом на Королёва. И в этом взгляде — от Сталина к Королёву и обратно — было то, что между Глушко и Королёвым стояло не первый год и что сейчас, в этом кабинете, должно было прозвучать вслух.

— Это зависит от того, какой путь выбрать, — сказал Глушко. — И здесь мы с Сергеем Павловичем расходимся.

Королёв чуть повернул голову. Медленно, как поворачивают, когда знают, что сейчас будет сказано то, о чём спорили в лаборатории, в столовой, в машине, и что до этой минуты оставалось между двумя людьми, а сейчас выйдет на третьего, чьё слово решает.

— Разойдёмся подробнее, — сказал Сталин.

Глушко закрыл блокнот. Не спрятал, положил на колено обложкой вверх.

— Сергей Павлович считает, что нужно идти к кислороду. Большая камера, жидкий кислород, турбонасосная подача, высокое давление. Путь, которым, по всей видимости, пошли немцы. Это правильный путь. Это путь, который в конечном счёте даст тягу в двадцать пять тонн и больше. Но он длинный. Криогенная инфраструктура — с нуля. Камера диаметром полметра — никто в стране не делал. Турбонасос на двадцать тысяч оборотов — нет стенда для испытаний, нет подшипников нужного класса, нет уплотнений, которые держат жидкий кислород при тридцати атмосферах. Два года. Минимум. Это если всё пойдёт без аварий, а без аварий не пойдёт, потому что камера сгорания на кислороде при первых испытаниях прогорает, и каждый прогар — месяц на анализ, на переделку, на новый стенд.

— А ваш путь, — сказал Сталин.

— Мой путь короче. И хуже. Я предлагаю не одну камеру в двадцать пять тонн, а связку из четырёх камер по шесть-семь тонн. Камера на шесть-семь тонн — это не то, что у нас есть, но это эволюция того, что есть. Диаметр — двадцать пять сантиметров вместо двенадцати. Давление — двадцать пять атмосфер вместо двадцати. Окислитель — азотная кислота, та же, с которой мы работаем с тридцать шестого года. Не кислород. Кислота хуже по энергетике, но она хранится, не испаряется, и заправочная инфраструктура у нас есть.

— Четыре камеры вместо одной, — сказал Сталин. — Это усложняет машину.

— Усложняет. Четыре камеры, четыре комплекта форсунок, четыре системы подачи, синхронизация зажигания. Если одна камера откажет — машина потеряет управление и упадёт. Но каждую из этих четырёх камер я могу начать строить через три месяца, потому что мне не нужен ни криогенный завод, ни новые подшипники, ни уплотнения для кислорода. Мне нужна сталь, которая выдержит азотную кислоту при двадцати пяти атмосферах, и такая сталь есть — на Златоустовском заводе варят марку, которая подходит. Я её проверил.

Глушко замолчал. Королёв молчал тоже, но молчал иначе: Глушко молчал, закончив, а Королёв молчал, готовясь начать. И Сталин видел эту разницу и ждал.

— Валентин Петрович прав в одном, — сказал Королёв. — Связка из четырёх камер даст двадцать пять тонн быстрее, чем одна большая. Но он не прав в другом. Связка — это потолок. Четыре камеры по шесть-семь тонн — это двадцать пять-двадцать восемь тонн. Дальше не пойдёшь, потому что восемь камер уже не синхронизируешь, и машина станет настолько сложной, что ни один завод не соберёт её серийно. А одна камера на кислороде — это начало. Сегодня двадцать пять тонн, завтра пятьдесят, послезавтра сто. Немцы именно поэтому пошли к кислороду. Они думают не о сегодняшнем оружии, а о завтрашнем. И если мы пойдём по короткому пути Валентина Петровича, мы получим ракету через год-полтора, но упрёмся в потолок, а немцы к тому времени уйдут дальше.

— Если мы пойдём моим путём, — сказал Глушко, и голос его при этом не изменился, остался тем же ровным голосом двигателиста, который привык разговаривать с людьми так же, как с клапанами: точно, без напора, — если пойдём моим путём, мы получим ракету, которая летает. Через год-полтора. Если пойдём путём Сергея Павловича, мы получим ракету, которая будет летать лучше, — через три года. Вопрос в том, что нам нужнее: ракета через полтора года или лучшая ракета через три.

Сталин слушал. Он не перебивал и не кивал, и выражение его лица не менялось, и Королёв не мог прочитать на нём ни одобрения, ни несогласия, ни скуки. Лицо работало: принимало данные и не выдавало результат до тех пор, пока данных не будет достаточно.

— Вопрос, — сказал Сталин, и оба замолчали мгновенно — голос Сталина, даже негромкий, не прерывал чужую речь, а заменял её. — Вопрос другой. Не какая ракета лучше. А что вам нужно, чтобы делать обе.

Пауза. Королёв и Глушко переглянулись. Впервые за весь разговор, не через Сталина, а напрямую, друг на друга. Взгляд был коротким, в полсекунды, но за ним стояло всё, что делало их одновременно союзниками и противниками: они думали об одном, но шли к нему по разным дорогам, и предложение Сталина означало, что обе дороги оставались открыты.

— Обе, — повторил Королёв, как будто пробуя слово на вес.

— Связка Глушко на азотной кислоте — быстро, с тем, что есть. Это первая задача. Одновременно — кислородная камера, ваша, Сергей Павлович. Это вторая. Первая — для этой войны, если война продлится достаточно долго. Вторая — для того, что будет после войны.

Королёв открыл папку. В папке лежал лист, на котором он утром, по дороге из Химок, набросал