Переломный год - Роман Смирнов

Коллинз лежал на полу. Звон в ушах. Вкус пыли во рту. Мелкие осколки стекла на лице, на руках, на груди — он чувствовал их как холодные точки, каждая острая, но ни одна не впилась глубоко. Поднялся на локте. Сел. Встал. Ноги держали. Руки — тоже. Крови не было, или была, но он не видел в оранжевом свете.

Седьмой. Далёкий. На периметре базы, у восточных ворот. Удар, глухой, с откатом. И после него — ничего.

Ничего. Тишина. Не абсолютная — горело топливное хранилище, и огонь гудел, как гудит огонь, когда горит много, и откуда-то из гавани слышались крики, и где-то лопнул паропровод, и пар свистел, и «Шеффилд» скрипел бортом о стенку причала, и всё это вместе было не тишиной, а тем, что остаётся после. Но ракеты больше не падали.

Коллинз стоял у разбитого окна и смотрел на гавань.

Топливное хранилище горело. Все четыре цилиндра. Первый — тот, в который попали, — уже не был цилиндром: он раскрылся, как жестяная банка, которую вспороли ножом, и мазут горел внутри и снаружи, и горящий мазут стекал по земле к воде, и вода в бассейне горела, и по этой горящей воде плыли обломки, и обломки тоже горели, и свет от этого пожара освещал всё вокруг на полмили. Три других цилиндра загорелись от первого: мазут течёт, огонь передаётся, и между первым ударом и воспламенением последнего прошло, может быть, три минуты. Двадцать тысяч тонн горели ровно, без взрывов, с тем устойчивым рёвом, который не стихнет, пока не выгорит всё.

Сухой док. Коллинз перевёл взгляд правее. Док номер два, в котором стоял эсминец «Эскимо», был разрушен. Стенка дока, бетонная, толщиной в два метра, была проломлена, и вода из гавани заливала сухое дно, и эсминец, стоявший на кильблоках без воды, теперь стоял в воде, и вода прибывала, и эсминец кренился, потому что кильблоки держали его ровно только насухо, а в воде он поплыл и лёг на левый борт, медленно, неостановимо, как ложится усталый человек. Кран, упавший на рельсы, лежал поперёк дока, стрела его уходила в воду.

«Шеффилд». Крейсер стоял у причала, но стоял неправильно: крен на левый борт, два, может три градуса, и крен этот означал воду внутри, и вода эта поступала через пробоину в борту, которую Коллинз не видел — она была ниже ватерлинии, на левом борту, там, где всплеск от взрыва поднялся белым столбом. На палубе «Шеффилда» двигались люди: тёмные фигуры в свете пожара, бегущие, и кто-то кричал в мегафон, и слов было не разобрать, но тон был тот, которым отдаются приказы по борьбе за живучесть, и Коллинз этот тон знал, потому что слышал его в учебных фильмах и на занятиях, и слышать его наяву было хуже, чем в учебном фильме, потому что в учебном фильме корабль не кренится.

Он повернулся от окна. Телефон. Снял трубку: тишина, ни гудка, ни треска. Линия мертва. Кабель перебит — шестым ударом, тем, что был рядом. Коллинз повесил трубку. Постоял секунду. Потом побежал.

Запасной пост связи располагался в подвале соседнего здания, в бетонном бункере, построенном в сороковом году, когда Портсмут бомбили каждую ночь и нужно было место, из которого можно управлять базой даже под бомбами. Бункер стоял в ста пятидесяти метрах от дежурного помещения, и Коллинз бежал к нему по набережной, мимо здания штаба (стёкла выбиты, штукатурка на земле), мимо казарм (люди выбегают, в исподнем, в ботинках на босу ногу, некоторые в касках, большинство без), мимо зенитной батареи (расчёт на местах, стволы задраны в небо, но по небу не стреляют, потому что в небе ничего нет). Бежал и думал: ни одной сирены не было до первого взрыва. Пост ВНОС, наблюдательный, на крыше здания штаба — не засёк ничего. Радар — Коллинз не знал, работал ли он в новогоднюю ночь, и если работал, то оператор, вероятно, смотрел на экран с той же сосредоточенностью, с какой смотрят на зелёный свет в час ночи первого января, то есть никакой, потому что на экране ничего не было, и не могло быть, потому что то, что упало на Портсмут, летело быстрее, чем мог засечь любой радар в британском арсенале.

Бункер. Стальная дверь, открытая — дежурный связист, матрос первого класса Уолтерс, стоял в дверях и смотрел на пожар с тем выражением, с каким смотрят люди, ещё не решившие, проснулись они или нет.

— Уолтерс. Связь с Адмиралтейством.

— Есть, сэр.

Уолтерс сел за пульт. Набрал. Ждали. Коллинз стоял рядом и слышал в трубке то, что слышат, когда линия перегружена: щелчки, шорохи, обрывки чужих голосов, и в этих обрывках он различил слова «Портленд» и «то же самое», и это было первым признаком того, что Портсмут — не единственная цель.

Соединили. Голос дежурного офицера Адмиралтейства, молодой, с тем усилием спокойствия, которое выдаёт человека, не привыкшего к спокойствию:

— Адмиралтейство, оперативный дежурный. Докладывайте.

— Портсмут. Лейтенант Коллинз, дежурный пост управления гаванью. Час семнадцать: семь взрывов на территории базы. Характер — аналогичный лондонскому инциденту двенадцатого декабря. Авиации противника не обнаружено. Подводных лодок не обнаружено. Повреждения: топливное хранилище — полное возгорание, четыре резервуара. Сухой док номер два — разрушен, кран упал, эсминец «Эскимо» повреждён. Крейсер «Шеффилд» — пробоина ниже ватерлинии, крен два-три градуса, борьба за живучесть ведётся. Причал четыре — разрушен. Потери в личном составе — уточняются. Связь с командованием базы — ищу.

— Принято, Портсмут. Оставайтесь на линии.

Коллинз остался. Стоял с трубкой у уха, в бетонном бункере, освещённом аварийной лампой, и Уолтерс сидел рядом, и оба молчали. Из трубки — обрывки. Адмиралтейство переключало линии, и в переключениях, в мгновениях, когда линия была общей, Коллинз слышал то, что ему слышать не полагалось, но что слышалось само:

— Портленд докладывает: пять взрывов, верфь повреждена, эсминец в доке… тот же характер…

— Дувр: шесть взрывов, портовые сооружения…

И голос, который Коллинз не опознал, но который звучал старше и тяжелее, чем голос дежурного:

— Три порта. Одновременно. Это не бомбардировка. Это удар по инфраструктуре флота. Поднимите Первого Лорда.

Три порта. Портсмут, Портленд, Дувр. Одновременно, в час семнадцать первого января тысяча девятьсот сорок третьего года. И Коллинз, стоя в бункере с трубкой у уха, понял то, что тяжёлый голос в Адмиралтействе уже понял: это не повторение двенадцатого декабря, когда били по Лондону, по жилым кварталам, по Вулвичу и Степни, и это было страшно, но это был террор, цель которого