Тень ворона - Анастасия Дёмина

На шее Павла заходили желваки, но больше он ничего не сказал. Федор же, потерев лоб, тяжело поднялся из-за стола со словами:

– Радимира просить подсобить нельзя, только подставим его. А одними красивыми словами его воеводу умаслить не выйдет.

Он ушел в красный угол, и Иван уже испугался, что брат снимет с полки старинную бабушкину икону, но Федор, потоптавшись по половицам, как-то по-особенному нажал пяткой на одну из них, и та приподнялась, явив тайник в полу. Павел с Иваном изумленно переглянулись.

– И почему я об этом ничего не знаю? – нахмурился Павел.

– Потому что я сам знать не знал, пока отца случайно не застал, – невозмутимо отозвался Федор, доставая из тайника пыльный кошель. – Он с меня слово взял, что я забуду о нем, пока не станет совсем худо.

Вернув половицу на место, он бросил зазвеневший мешочек на стол перед Павлом и с отвращением скривился:

– Надеюсь, этого хватит, чтобы выкупить нам право на убийство младшего брата.

К счастью, трех золотых самородков из пыльного кошеля оказалось достаточно, чтобы заплывшие глазки разжиревшего не в меру за последние два года главного дружинника, отвечающего за охрану крепостной стены, окончательно замаслились. Он даже не дослушал Павла, со срывающейся хрипотцой просящего о милости «собственными руками расплатиться за позор рода и избавиться от нахлебника, содержать коего уже сил никаких нет», просто схватил опухшей дланью мешочек и бросил взамен полоску бересты, разрешающую выход из города. Дежурный у ворот гридь, когда Иван предъявил ему бересту, сначала недоуменно на нее воззрился, а затем не сдержал презрительного смешка. Остальных пропускали по спискам и наличию медного жетона с печатью главного дружинника. А эти берестяные обрывки, учитывая, что сейчас по всему Беловодью орудовали разбойники Змея, обычно приравнивались к пропуску в мир иной.

Выйдя из южных ворот, три брата спустились до развилки, где дорога тянулась дальше до торгового тракта, а отходящая от нее тропа влево вела к окраинам леса, что простирался почти до самых западных границ Беловодья.

Братья, несмотря на усталость после бессонной ночи, шли быстро: за всеми разговорами и приготовлениями солнце успело подняться и начало припекать. Иван, смахнув с висков капли пота, обернулся на Бряжск. Он еще помнил, когда, возвращаясь с братьями и отцом с очередным обозом, ловил себя на том, что при виде его светлых стен, куполов церквей и высоких крыш царского дворца рука будто сама собой тянулась к сердцу, пускающемуся в радостный бой. Сейчас же, несмотря на ясный день, город будто покрывала неуловимая глазу, но видимая душой темная завеса. Или дело было в бесчисленных воронах, кружащих над его улицами.

Зайдя в лес, Павел почти сразу сошел с тропы и повел братьев одному ему известными путями вглубь, где у него были расставлены силки. В одной из петель обнаружился молодой фазан, полузадушенный в бесплодных попытках вырваться. Павел быстро скрутил измученной птице шею и, достав нож, отрубил ей голову. Иван, сняв с плеч берестяной короб, стянул с себя льняную рубаху и отдал старшему брату, и пока тот дырявил ее в районе груди, достал из-под завернутого в полотенце калача новую рубаху.

Федор, слегка позеленев, повернулся спиной к старшему брату, для пущей убедительности поливавшему продырявленную рубаху свежей птичьей кровью, и посмотрел на Ивана.

– Ты уверен, Вань?

У Ивана перехватило в горле. Все произошло так быстро, а принимать решения и действовать пришлось еще быстрее, что у него не осталось времени на переживания, но теперь они навалились на него, и каждое было подобно пудовой гире. Страх неизвестного, предвкушение волшебных приключений, тревога за родных и любимый город, грезы о великом триумфе, неуверенность в собственных силах, жажда отомстить – все это и многое другое мешалось внутри, бросая его то в жар, то в холод.

Но Иван знал, что не мог показать слабину сейчас, не на глазах братьев, которые и без того за это утро, казалось, состарились лет на двадцать. Поэтому он стиснул зубы и кивнул.

Губы Федора дрогнули, и он быстро заморгал. Крепко обняв Ивана – у того мурашки побежали по коже от внезапного осознания, что он незаметно для себя успел перерасти брата на целую голову, – Федор шепнул ему:

– Увидимся через четыре дня.

Иван смог лишь кивнуть.

Федор, отпустив его, сделал шаг в сторону, уступая место Павлу. Тот схватил Ивана сзади за шею и притянул к себе, так что они соприкоснулись лбами. Иван с каким-то щемящим облегчением отметил, что для этого Павлу пришлось наклониться, хотя и немного.

– Возвращайся, слышишь? – глухо зашептал брат. – Даже если не получится, даже если что-то не заладится, просто возвращайся. Мы что-нибудь придумаем, слышишь меня?

Не дожидаясь ответа, Павел стиснул его своими богатырскими ручищами до треска в ребрах. Но Иван даже не пискнул, только так же крепко обнял старшего брата в ответ.

После ухода братьев Иван недолго посидел на поваленной липе, слушая щебетание птиц и щурясь на мерцание солнечных лучей в листве. С ним всегда было так: когда приходила пора действовать, в нем будто закрывались невидимые двери, запирая все лишние эмоции и оставляя непоколебимое спокойствие и кристальную ясность. За это его особенно ценили ребята из бунтарской шайки: Иван на вылазках всегда был собран, и это усмиряло волнение остальных. Уже после, вернувшись домой и оставшись наедине, Иван часто просиживал часами в углу, дрожа до перестука зубов от накопленного страха, разом рвущегося наружу.

Но прежде чем дать себе слабину, ему предстояла работа.

Вдохнув полной грудью, он встал, отряхнул штаны от древесной трухи, забросил за спину короб и решительно зашагал в глубь леса.

Конечно, Иван и раньше в него выбирался, еще мальчишкой в компании такой же детворы убегал сюда вопреки строгим родительским запретам и страшным историям о бородатом хозяине чащи лешем, раздирающем на кусочки нарушителей, о хитрой Бабе-яге, кушающей детишек на ужин, о зубастом сером волке, который будет только рад впиться клыками в нежную ребячью плоть. По правде говоря, все эти сказки, что должны были отвадить несмышленых детей от прогулок по лесу, где и знающему взрослому ничего не стоит сгинуть, лишь распаляли любопытство маленького Вани, мечтающего собственными глазами увидеть русалок, поймать жар-птицу и сразиться с Соловьем-разбойником.

Но какими бы бесстрашными они ни были в детстве, всякий из них знал о той особой границе, после которой