Шестой разряд - Андрей Вершинин

Он думал: это не просто наблюдение. Это карта, которая прорастает в живое.

Во вторник второй недели мая он пошёл обедать в другую столовую.

На заводе было две столовых — главная, у третьего корпуса, куда ходил его цех, и малая, у административного корпуса, куда ходили ИТР и заводоуправление. Рабочим в малую не запрещали, просто не принято было — другая цена, другой контингент, другое время. Краснов пришёл в начале перерыва, когда там ещё не набилось народу. Взял поднос. Сел у окна.

Он пришёл не за едой.

За соседним столом сидели двое из технологического отдела — он их видел в коридоре заводоуправления, когда ходил в библиотеку. Разговаривали о чём-то своём, вполголоса. Краснов ел и слушал. Говорили про новую оснастку для линии двигателей, про то, что поставщик подвёл со сроками, про то, что Зайцев опять требует объяснительную. Ничего особенного — рабочий разговор. Но в этом разговоре были детали, которых он не знал: как устроена технологическая служба, кто за что отвечает, где реально принимаются решения. Он ел медленно и слушал.

Потом за стол напротив сел плановик — пожилой, в очках, с папкой. Достал бутерброд, развернул газету. Газета была «Правда». Краснов смотрел на него и думал о том, что у этого человека в голове своя карта завода — финансовая, плановая, совсем другая, чем технологическая. И они не пересекаются почти никогда, эти две карты, хотя описывают одно и то же место.

Он доел, вернул поднос, пошёл обратно в цех. По дороге остановился у доски объявлений у входа в административный корпус — всегда останавливался, всегда читал. Приказы, объявления, итоги соцсоревнования. Сегодня было новое: итоги первого квартала по цехам, показатели выполнения плана. Цех три — сто два процента. Краснов нашёл строчку, прочитал дважды. Сто два процента плана, первое место по отделу. Гаврилов знал это, конечно, — он всегда знал. Краснов не знал, что первое место.

Он шёл в цех и думал: сто два процента плана — это хорошо. Это значит, что цех работает. Но план написан под прошлый год, под прошлые показатели. Если завтра делать на пять процентов лучше — план поднимут. Так устроена система: хорошая работа наказывается повышенным планом, и все это знают, и все поэтому не делают лучше, чем надо. Достаточно — и остановиться.

Это была ещё одна трещина в фундаменте. Он её видел, но ничего с ней не мог сделать — не сейчас, не с его позиции. Запомнил. Положил в карту.

В пятницу в цеху случился разговор, которого Краснов не ожидал.

Он убирал рабочее место после смены, Колян уже ушёл — торопился куда-то, — когда к нему подошёл Серёга Мельников. Тот самый, которому Фомин объяснял про стружку. Подошёл и встал рядом, как будто тоже убирался, хотя его станок был в другом пролёте.

— Витёк, — сказал он, — слушай. Ты Коляну показывал, как резцы точить?

— Показывал.

— А мне покажешь?

Краснов посмотрел на него. Серёга смотрел прямо, без смущения — молодой, лет двадцать три, с открытым лицом, которое ещё не научилось ничего скрывать.

— Покажу, — сказал Краснов.

— Когда?

— В понедельник. Приходи раньше, до смены.

Серёга кивнул. Ушёл. Краснов повесил ветошь и думал: не он подошёл к Серёге. Серёга пришёл сам. Это был другой вектор — не сверху вниз, не учитель к ученику, а по горизонту, от человека к человеку. Колян что-то сказал Серёге, или Серёга сам заметил разницу в работе. Неважно. Важно, что пришёл.

Это было маленькое, почти незаметное. Но Краснов понимал, как работают такие вещи: одна правильно заточенный резец становится двумя, два — четырьмя. Не сразу. Медленно. Но вот так оно и идёт.

В субботу он взял выходной по-настоящему — не читал, не писал, не думал о заводе. Такого выходного у него ещё не было. Он вышел из общаги утром и просто пошёл по городу — без цели, без маршрута. Тольятти в мае 1977-го был другим городом, чем тот, который он помнил: моложе, незавершённее, повсюду стройки — новые районы росли, завод рос, город рос вместе с ним. Это чувствовалось в воздухе, не как лозунг, а как факт: что-то строится и ещё не построено, и это нормально, это так и должно быть.

Он шёл по улице вдоль парка. Деревья стояли в полной листве. На скамейке сидела женщина с ребёнком, читала. На другой скамейке двое пенсионеров играли в шахматы. Краснов прошёл мимо, остановился у края парка, посмотрел на аллею.

В этом городе через четырнадцать лет всё это будет выглядеть иначе. Не разрушится — просто обветшает, потеряет уверенность. Завод будет лихорадить, зарплаты задерживать, хорошие инженеры начнут уходить или уезжать. Он это знал не из газет — из разговоров, которые слышал в Ингольштадте от таких же, как он, кто уехал и смотрел на это издали. И даже там, издали, было что-то похожее на боль — не острую, старую. Как смотреть на дом, в котором вырос, и видеть, что крыша течёт, а починить уже некому.

Краснов постоял у аллеи. Потом пошёл дальше.

Он думал о том, что это знание — знание о том, что будет — давит иначе, чем в марте. В марте оно было острым: я попал, я знаю будущее, надо действовать. Сейчас оно стало тупым и постоянным, как фоновый шум. Он уже не думал каждый день — завод рухнет в 1991-м. Он просто жил с этим, как живут с хроническим: не забывая, но и не держа перед глазами постоянно. Выходишь из парка, возвращаешься в цех, точишь резец.

Это было, наверное, правильно. Острое знание парализует. Тупое — просто давит, и под этим давлением можно работать.

Он купил мороженое у тётки с тележкой — эскимо на палочке, стандартное, в шоколаде. Съел, идя обратно к общаге. Подумал, что в Германии такого мороженого не было, там было другое, лучше, наверное, но это было хуже. Это была странная мысль, он её не стал додумывать.

Вечером сел за стол, взял чистый лист бумаги.

Посидел с ним несколько минут. Колян смотрел телевизор в красном уголке — сегодня показывали что-то, Краснов не следил. В комнате было тихо.

Он написал сверху: «Р.» Посмотрел на букву. Зачеркнул. Сложил лист пополам. Потом ещё пополам. Убрал в тумбочку.

Рано, подумал он. Это слово стало у него чем-то