Шестой разряд - Андрей Вершинин

К обеду Васи не было. В половине первого Колян сходил к нему сам — нашёл в дальнем конце цеха, тот ковырялся в другом станке, сказал «после обеда», Колян кивнул и пошёл в столовую. Без злости. Вася сказал после обеда — значит, после обеда. Так устроено.

Краснов обедал рядом с ним и думал о простом арифметическом факте: три часа Коляна, умноженные на количество рабочих дней в году, умноженные на количество людей в цехе, у которых бывало похожее, давали число, которое он даже не хотел считать точно. Большое число. Очень большое. И это был только один цех, и только простои оборудования, не считая брака, переделки, ожидания материала, нарядов не в то время.

Немцы называли это Verschwendung — потери. В Toyota это называлось muda. Одно из первых правил было: сделай потери видимыми. Пока ты не видишь, что теряешь, ты не можешь перестать терять. Колян не видел. Гаврилов видел — в масштабе цеха, грубо. Выше — не знал.

Система не хотела, чтобы видели. Не из злого умысла — из устройства. Видимые потери требуют объяснений, объяснения требуют ответственности, ответственность неудобна. Проще не видеть.

— Слушай, — сказал Колян, зачёрпывая борщ, — а ты на пятый разряд не думаешь?

— Думаю.

— Я тоже думал. Пять лет думаю. — Колян засмеялся — беззлобно, над собой. — Там же экзамен серьёзный.

— Серьёзный.

— Ты бы сдал, наверное. Ты сейчас как-то иначе работаешь. — Колян смотрел в тарелку, но говорил как будто о чём-то, что его давно занимало. — Мне Петрович сказал — у тебя брака вообще нет за последнее время. Это как?

— Резцы правильно точу, — сказал Краснов.

— И всё?

— И всё.

Колян посмотрел на него. Что-то хотел сказать — Краснов видел, что хотел. Потом не сказал. Снова в тарелку.

— Научишь? — спросил он наконец. Тихо, почти не спросил — как будто оговорился.

Краснов посмотрел на него. Колян не поднял взгляда.

— Научу, — сказал Краснов.

Колян кивнул. Больше не говорил об этом — ни тогда, ни после. Как будто и не спрашивал. Но Краснов запомнил: спросил.

После обеда Вася всё-таки пришёл. Разобрал ходовой узел прямо на месте, покопался, нашёл причину — лопнула одна из пластин в муфте, заменил из запасов, собрал. Колян постоял рядом, наблюдал. Вася объяснял вполголоса — что сломалось, почему. Колян слушал.

— Теперь до следующего раза, — сказал Вася, вытирая руки ветошью. — Муфта старая, надо бы менять всю, но где возьмёшь.

— Когда следующий раз? — спросил Колян.

— Как повезёт. Может, год простоит, может, месяц.

Колян кивнул. Вася ушёл. Колян включил станок, послушал — работает, — взял заготовку, встал к суппорту. Краснов смотрел, как он работает: привычно, без лишних движений, руки знали своё дело. Не плохой токарь. Средний — но не потому что не умеет, а потому что не видит смысла быть лучше. Смысл не очевиден, когда за ним специально не смотришь.

Это было несправедливо. Не в смысле обиды — в смысле арифметики: человек, у которого есть способность, не реализует её не потому что не хочет, а потому что система не создаёт для этого условий. Расточительство, которое никто не считает расточительством.

К концу смены Колян нагнал примерно треть потерянного — работал быстро, но не суетливо. Остальные две трети остались в потерях, нигде не записанных и никем не оплаканных.

После смены они шли в общагу вместе. Март уже чуть потеплел, снег на дороге раскис, под ногами чавкало. Колян рассказывал про Рашида — тот вчера пел, пели долго, Краснов, мол, зря не пришёл.

— Ты умеешь петь? — спросил Краснов.

— Я? — Колян удивился. — Нет. Я слушаю. Рашид поёт, я слушаю.

— Что он поёт?

— Всякое. Высоцкого в основном. Немного своё.

Они дошли до общаги, поднялись. Колян разулся, лёг на кровать с газетой. Краснов сел к столу, достал тетрадь — туда, где таблица с температурой и браком. Записал сегодняшние цифры. Посмотрел на предыдущие.

Корреляции пока не было — не потому что нет связи, а потому что данных мало, неделя это не срок. Надо собирать дальше.

— Вить, — сказал Колян из-за газеты, — ты чего пишешь всё время?

— Цифры.

— Какие цифры?

— Рабочие. По смене.

Колян помолчал. Потом газету опустил, посмотрел через комнату на тетрадь.

— Зачем?

Краснов подумал, как ответить. Не соврать, но и не сказать лишнего.

— Хочу понять, — сказал он, — где теряем.

— Где теряем, — повторил Колян. Подумал. — Везде теряем. — Сказал это без горечи, как очевидный факт. — Ну и что с того?

— Хочу знать, где именно.

Колян посмотрел на него ещё немного. Потом газету поднял.

— Ты странный, Вить, — сказал он. — Но это не плохо.

Краснов записал последнюю цифру, закрыл тетрадь, убрал под книги. Встал, налил воды из чайника, выпил стоя у окна. За окном был двор, сумерки, мокрый асфальт блестел под фонарём. Справа были видны корпуса завода — далеко, огни в темнеющем небе.

Он думал о Коляне. Не о том, что с ним будет — это он знал, это знание лежало в нём тяжело и тупо, как лежит в кармане что-то, что нельзя выбросить и незачем носить. Он думал о сегодняшнем обеде. О тихом вопросе — «научишь?» — который Колян задал так, будто оговорился.

Человек, который спрашивает «научишь?», хочет быть лучше. Это не исчезает просто так. Это можно погасить — равнодушием, или системой, которая не даёт смысла, или водкой, которая заменяет смысл на время. Но сначала оно есть.

Краснов решил то же, что решал каждый раз, когда думал об этом: просто быть рядом. Не опекать, не советовать, не читать лекций про здоровый образ жизни. Рядом — и в правильный момент ответить, если спросит. Он спросил один раз, ответ был «научу». Значит, научит. Остальное — не его.

Может, этого хватит. Краснов не знал. Он вообще многого не знал о том, можно ли что-то изменить в жизни конкретного человека, или жизни идут так, как идут, и всё, что можно — это быть рядом и не мешать плохому чуть дольше обычного. Может, и этого достаточно. Может, нет.

Он лёг. Колян читал газету, шелестел страницами. Батарея