Шестой разряд - Андрей Вершинин

Он достал тетрадь с таблицей. Май заканчивался. За два месяца — ни одной бракованной детали на его участке, сорок три — сорок пять штук в смену вместо сорока по норме, три резца переточено для Коляна, один показ Серёге в понедельник. В тетради — шесть недель данных по температуре и выработке, пока неполных, но уже читаемых. В библиотеке — прочитаны четыре итальянских журнала из двадцати трёх.

Это было немного. Это было нормальное немного для двух месяцев.

Краснов закрыл тетрадь, лёг. Смотрел в потолок — привычный уже, жёлтый, с трещиной в углу. Трещина была как всегда. Батарея не шипела — май, отопление выключили.

Он думал: восемь лет. Точнее — семь лет и десять месяцев. Женевский автосалон в марте 1985-го. Если всё будет идти так, как он думает, к тому времени он должен быть как минимум начальником цеха, а лучше — выше. С такой позиции можно влиять на технологию всего производства, а не только своего участка. Это реально. Это требует терпения и правильных шагов.

Начали, подумал он. Восемь лет — это много. Восемь лет — это также не очень много, если тратить каждый день правильно.

За окном была тёплая майская ночь. Где-то во дворе разговаривали — негромко, мужской и женский голос. Потом смолкли. Потом далеко прошёл поезд — перегон был близко, ночью слышно.

Краснов закрыл глаза.

Глава 7

В июле стало ясно, что тепловое расширение — это не абстракция из учебника.

Краснов знал это теоретически давно: металл при нагреве расширяется, допуски плывут, точность падает. Знал как факт, как формулу. В Ингольштадте с этим работали системно — в цехах тонкой обработки поддерживали температуру, летом включали дополнительное охлаждение, в технологических картах были поправочные коэффициенты под сезон. Здесь ничего этого не было. Здесь было просто жарко.

Жара пришла в начале июля и встала насмерть. Термометр у входа в цех — старый, ртутный, прибитый к косяку ещё, наверное, при итальянцах — показывал тридцать один в тени. В цеху было тридцать четыре: станки грели, окна давали воздух, но не давали прохлады. Рабочие потели, снимали спецовки до пояса там, где можно было снять, пили воду литрами. Гаврилов ходил с мокрым полотенцем на шее — эта деталь удивила Краснова, он не ожидал от мастера такой капитуляции перед обстоятельствами. Потом понял: полотенце было не капитуляция, а просто решение. Жарко — мочи полотенце. Следующий вопрос.

Краснов работал и считал.

Он начал замечать это на второй день жары: детали выходили чуть другими. Не бракованными — в допуске, формально всё правильно. Но шероховатость поверхности была хуже, чем в мае, и геометрия гуляла в пределах допуска шире обычного. Он промерял каждую деталь, как всегда, и видел: разброс вырос. В мае разброс был плюс-минус три микрона от номинала. Сейчас — плюс-минус шесть, иногда восемь.

Он остановил станок в середине смены, проверил суппорт. Люфт не изменился — те же четыре десятки. Проверил резец — геометрия правильная. Проверил патрон — биение в норме. Всё было в норме, и результат был хуже.

Он потрогал ладонью направляющие станины. Тёплые. Не горячие, просто тёплые — металл набрал от воздуха и от работы. Этого было достаточно: станина длиной полтора метра из серого чугуна при разнице температур в десять градусов удлиняется примерно на полтора сотых миллиметра. Немного. Но суппорт едет по этой станине, и координата, которую он держит по лимбу, уже не та, что утром, когда станок был холодный.

Краснов включил станок. Продолжил работать — с поправкой, которую сделал в голове. Не записал никуда, просто компенсировал руками: чуть иначе выставил инструмент, чуть иначе контролировал. Это работало, но работало как костыль. Правильнее было бы — понять систему и дать её всем, не только себе.

Он достал тетрадь в обеденный перерыв.

Тетрадь была обычная, в клетку, купленная в заводском буфете. Таблица занимала уже несколько страниц: дата, время, температура в цеху, количество деталей за смену, количество деталей с шероховатостью ниже нормы. Данные были с марта — сначала редкие, потом плотнее, сейчас он записывал каждый день. Он смотрел на колонки и видел то, что уже несколько дней чувствовал руками: с ростом температуры качество поверхности падало, не сильно, но стабильно, и это была не случайность, это была зависимость.

Он ещё не знал, что с этим делать. Не было у него пока позиции, с которой можно что-то предлагать: токарь третьего разряда с полугодом работы не ходит к начальнику цеха с докладом о влиянии температуры на шероховатость. Но данные должны быть. Когда позиция появится — данные понадобятся, и они будут.

Он записал сегодняшние цифры, закрыл тетрадь, пошёл к Архипычу.

Архипыч летом работал медленнее — это было заметно с начала июня. Не потому что хуже старался, а потому что тело уже не спорило с жарой так, как спорит молодое. Он делал перерывы чаще, стоял у станка чуть короче, ел в тени у стены, а не на своём ящике. Краснов замечал это без осуждения: семьдесят два года, жара в цеху, восемь часов на ногах. Странно, что вообще работает.

Они уже разговаривали по-настоящему — не как в марте, когда Краснов подошёл впервые и разговор был осторожный, через резцы и геометрию. Теперь проще. Архипыч не задавал лишних вопросов и ждал, когда Краснов придёт, а Краснов приходил через день-два и приносил что-нибудь своё — вопрос, наблюдение, иногда просто садился рядом.

Сегодня он принёс вопрос про тепло.

— Архип Федотович, — сказал он, садясь рядом на ящик, — вы замечали, что летом шероховатость хуже?

Архипыч жевал свой обед. Помолчал.

— Замечал, — сказал он.

— Что делали?

— Ничего, — сказал Архипыч просто. — Что тут сделаешь. Жара — значит, жара. Станок горячий — значит, горячий. Поправляешь руками.

— Я поправляю руками, — сказал Краснов. — Но хочется понять, насколько поправлять.

Архипыч посмотрел на него. Что-то во взгляде было — не удивление, что-то другое. Может, узнавание.

— Я тоже хотел, — сказал он. — Лет сорок назад хотел. Считал. — Он отложил еду. — Там на Сталинградском у нас был немец один, Отто звали. Вот он считал правильно. Таблицы делал — температура, материал, поправка. Всё у него было.

— И