Шестой разряд - Андрей Вершинин

на деталь. При норме сорок деталей в смену — это больше часа только на контроль. Час потерянного времени каждую смену, каждый день, по всему участку, у каждого, кто делает эти вкладыши.

В Ингольштадте для таких операций делали специальные калибры — простые приспособления, которые позволяли проверить конусность за пятнадцать секунд без вычислений. Не сложно, не дорого, просто никто не сделал.

Краснов поставил деталь обратно. Включил станок. Работал и думал.

Вечером, после смены, он задержался в цеху. Попросил у Гаврилова ключ от инструменталки — там был верстак, тиски, кое-какой материал. Гаврилов дал ключ без вопросов, только посмотрел — не удивлённо, а так, как смотрят, когда ждали чего-то и вот оно началось.

Краснов провозился часа полтора. Материал был простой: брусок дерева из отходов, два стальных штифта из запасной части, которая валялась без дела, кусок листового алюминия для опорной пластины. Он сделал приспособление, которое работало так: деталь кладётся в гнездо, два штифта касаются поверхности шейки в заданных точках на определённом расстоянии, разница в положении штифтов показывает конусность. Не в числах — в ощущении, плюс два пружинных упора из той же запчасти, которые давали тактильный сигнал: если оба упора сжались одинаково — конусность в норме, если один больше другого — нет.

Никакой электроники, никаких дорогих компонентов. Дерево, два штифта, два пружинных упора, пятнадцать минут работы с напильником.

Он попробовал на детали. Работало. Проверил ещё раз, с контрольной деталью, которую промерял микрометром заранее. Совпало.

Он положил приспособление на верстак, посмотрел на него. Некрасивое, но функциональное. В Ингольштадте это бы оформили в металле, покрасили в фирменный цвет, повесили бирку. Здесь оно было деревянное и выглядело как то, чем и было: самоделка, сделанная после смены из того, что нашлось.

Он запер инструменталку, вернул ключ на место. Гаврилова уже не было — ушёл по своим делам. Краснов взял приспособление под мышку и пошёл домой.

Следующие два дня он проверял: использовал своё приспособление параллельно с обычным контролем. Время на проверку упало с полутора минут до двадцати секунд. Результаты совпадали — не идеально, погрешность была, но в пределах того, что не имело значения для данного допуска.

На третий день он написал рацпредложение.

Советский бланк рацпредложения был стандартный: название, описание, экономический эффект, подпись. Краснов заполнил бланк дома вечером. Писал аккуратно, думал над каждой фразой — не из педантизма, а потому что знал: первое впечатление важно, и бланк читают люди, которые читают сотни таких бланков и умеют их не читать.

Название: «Приспособление для экспресс-контроля конусности шеек коленвала». Описание: три абзаца, без лишнего. Экономический эффект: он посчитал честно, без округления в выгодную сторону — экономия времени на контрольных операциях составляла примерно сорок минут в смену на одного рабочего при работе с данным типом деталей. Умножил на количество рабочих на участке, на количество смен в месяц. Получилась сумма. Небольшая — он не завышал.

Утром он подал бланк в технологическое бюро цеха.

Техбюро занимало маленькую комнату за стеной от раздевалки. Там работали трое: Панков, инженер лет тридцати, вечно что-то подписывающий; Нина Васильевна, пожилая техник, которая вела документацию; и практикант Витя, который появился в сентябре и пока только смотрел на всё с видом человека, которому не объяснили, зачем он здесь.

Краснов положил бланк на стол к Панкову. Тот взял, просмотрел — быстро, по диагонали, как просматривают что-то, к чему не ждут ничего интересного.

Потом замедлился.

Краснов видел, как он читает второй раз — медленнее, останавливается на описании, потом на экономическом расчёте. Панков взял карандаш, что-то отметил на полях — не зачеркнул, просто отметил. Поднял взгляд.

— Приспособление уже сделано? — спросил он.

— Сделано.

— Можно посмотреть?

— Сейчас принесу.

Краснов принёс. Панков взял деревянную конструкцию обеими руками, повертел, попробовал пружины. Поставил на стол, достал с полки деталь из контрольного запаса, попробовал приспособление сам. Сделал два движения, посмотрел на упоры, поставил деталь обратно.

— Работает, — сказал он. Не вопрос, констатация.

— Работает.

— Погрешность?

— В описании есть. Плюс-минус полтора микрона на длину при правильной укладке детали.

Панков снова взял бланк. Посмотрел на расчёт экономии.

— Ты посчитал только свой участок.

— По своему участку у меня есть данные. По другим — нет.

— Если считать по всему цеху — цифра другая.

— Больше, — согласился Краснов. — Но я не знаю точно, сколько времени другие тратят на контроль этой операции. Считать без данных — неправильно.

Панков смотрел на него. Краснов ждал.

— Ладно, — сказал Панков. — Я пересчитаю по цеху, когда соберу данные. Пока считаем по твоему участку.

Он поставил на бланке отметку, написал что-то в своём журнале.

— Недели через две-три дам ответ, — сказал он. — Как пройдёт согласование.

Краснов кивнул и вышел.

Согласование заняло не две-три недели — четыре. В октябре его вызвали к Фомину.

Кабинет начальника цеха был маленький, за стеклянной перегородкой в углу цеха. Фомин сидел за столом, перед ним лежал бланк рацпредложения. Краснов вошёл, остановился у двери. Фомин кивнул на стул.

Краснов сел.

Фомин молчал несколько секунд, смотрел на бланк. Потом поднял взгляд.

— Краснов.

— Да.

— Расскажи. Откуда идея.

Это был не технический вопрос. Краснов это слышал — в интонации, в том, как Фомин произнёс «откуда». Не «как ты до этого додумался» — «откуда это взялось». Другой вопрос.

— Думал, — сказал Краснов.

— О чём думал.

— О контроле. Долго на него уходит. Хотел быстрее.

— Долго думал?

— Давно.

Фомин смотрел на него. Краснов смотрел в ответ — спокойно, не отводя взгляд. Это было важно: не агрессивно, не вызывающе, просто спокойно. Человек, которому нечего скрывать. Человек, у которого была идея и который её оформил.

— Приспособление сам сделал.

— Сам.

— Из чего.

— Из отходов. Дерево, штифты из запчастей, пружины.

— Ничего не брал без разрешения?

— Нет. Всё из того, что шло на выброс.

Фомин посмотрел на бланк снова. Краснов ждал, не добавлял ничего. Самое худшее в таких разговорах — говорить лишнее. Лишнее слово создаёт лишний вопрос, лишний вопрос — лишнее подозрение.

— Панков говорит, расчёт честный, — сказал Фомин. — Не завышен.

— Я считал по тому, что знаю.

— Мог бы завысить. Больше премия.

— Мог, — согласился Краснов. — Тогда бы его проверили и нашли ошибку. Репутация дороже.

Фомин чуть — совсем чуть — изменил выражение лица. Не улыбнулся,