Маньчжурский гамбит. Том 6 - Павел Барчук

— В-ваше сиятельство… — заголосил Приходько и попытался упасть мне в ноги. — Не надо… Господи, не надо…

— Чего не надо? — спросил я, попутно делая шаг назад. Этот придурок всё-таки ухитрился рухнуть на колени и теперь активно ловил мою руку, не иначе как для лобзания.

— Мыть не надо! И бельё чистое не надо! Я знаю, зачем это! Я всё понял!

Очкарик принялся раскачиваться из стороны в сторону и завыл ещё громче.

— Христом богом молю, не убивайте! Я всё сказал, всё, что знал! Я и завтра скажу, и послезавтра! Не надо меня обмывать!

Парни Осеева переглянулись. Один не удержался и хмыкнул.

А до меня наконец дошло.

Ну конечно. Покойников обмывают и одевают в чистое. Эта гнида решила, что его готовят к погребению. Заранее, чтобы потом не возиться.

— Матвей Семёнович, — позвал я бьющегося в истерике очкарика. — Встаньте и утрите сопли. Убивать вас сегодня никто не собирается, а бельё вам меняют по единственной причине. Через три часа сюда приедет очень важный человек, и вы будете с ним разговаривать. Так вот, от вас должно пахнуть мылом, а не подвалом.

— Разговаривать… — эхом повторил очкарик.

— Именно. Поэтому вымыть вас надо не для гроба, а для приличия. Улавливаете разницу?

Приходько закивал так, что пенсне чуть не слетело с носа.

— Улавливаю! Улавливаю, ваше сиятельство!

— Вот и славно. И запомните ещё кое-что. Чем лучше вы сегодня выступите, тем дольше проживёте. Так что настраивайтесь.

Приходько подхватили под руки и увели в сторону бани. Я проводил его взглядом, затем отправился в лазарет.

Пора было проверить главную ценность нашей общины. Вахмистра.

Внутри пакгауза стояла тишина. Лебедев где-то отсутствовал, дежурной тоже не было. Оно и понятно, вся женская часть с раннего утра носится по лесопилке с тряпками и кастрюлями.

Отодвинул холстину и замер на пороге.

Тимофей стоял.

Не сидел, а именно стоял — держась обеими руками за спинку кровати, босиком на холодном полу, в одной исподней рубахе. Мокрый, серый, с трясущимися коленями. И, судя по всему, стоял уже не первую минуту.

— Ты чего вытворяешь? — рявкнул я.

Пластун вздрогнул, но упорно оставался на ногах. Обратно в постель не кинулся.

— Тренируюсь, Павел Саныч.

— Ложись немедленно.

— Не могу, ваше сиятельство. — Он мотнул головой, с виска сорвалась капля. — Крестины через два часа. Я ж вам слово дал. Надо привыкнуть.

Подошёл, взял его за локоть. Мышцы под пальцами дрожали мелко и часто, как у загнанной лошади.

— Долго так стоишь?

— Дык… — Тимофей задумался. — Считал до трёхсот. Потом сбился, снова начал.

Пять минут, выходит. Может, шесть.

— И как?

— Нормально, — соврал вахмистр.

Я молча взял его за плечи и надавил вниз. Сопротивлялся он ровно секунду, а потом опустился на койку так тяжело, что она жалобно скрипнула. Дыхание сбилось окончательно, лицо из серого стало откровенно землистым.

Ну вот. Всё, как я и думал.

Знаю я эту породу. Он ведь и правда встанет. Дойдёт до купели, отстоит там час, а потом рухнет лицом вниз, и хорошо ещё, если швы не разойдутся. Причём будет молчать до последнего, потому что слово дадено.

Такого человека спасать надо от него самого.

Я вышел на улицу, велел пробегающей мимо девице найти Селиванова и доктора. Вернулся обратно.

Через пять минут явились оба. Причём вместе — видимо, столкнулись во дворе.

Лебедев с порога окинул взглядом мокрого Тимофея, сидящего на койке, потом мою физиономию, и всё понял без слов.

— Вставал, — констатировал он мрачно.

— Вставал, — подтвердил я.

Сергей Петрович присел рядом с вахмистром, взял его запястье, помолчал, глядя в потолок. Потом задрал рубаху, осмотрел повязку.

— Швы целы. Пока. Тимофей Ильич, а теперь послушайте меня внимательно. Не как доктора, а как человека, который эти самые швы вам накладывал. У вас была серьезная рана. Понимаете, что это значит?

— Так я ж не бегать собрался, Сергей Петрович, — упрямо буркнул казак. — Постою чуток и всё.

— Час на ногах. В тесноте и духоте. Знаете, чем это кончится? — ласково поинтересовался Лебедев.

— Знаю. Тем, что я на крестинах буду.

Доктор вздохнул и посмотрел на меня взглядом, в котором ясно читалось: делайте что хотите с этим бараном, я умываю руки.

— Господа. Давайте зайдём с другой стороны, — мне пришлось срочно искать выход из ситуации, — Сергей Петрович, скажите-ка мне. Где у нас купель стоит?

— Так вот же, в дальней комнате.

— А где мы планировали проводить крестины?

Селиванов почесал в затылке, затем смущенно ответил:

— Дык… я думал, в столовой сподручнее. Народу много.

— В столовой у нас Арина с двумя десятками баб готовит на две сотни человек. Мы туда сунемся, она нас всех половником побьёт, и правильно сделает, — возразил я.

Управляющий крякнул, соглашаясь.

— А здесь что? — моя рука очертила круг в воздухе, — Помещение огромное, щиты можно раздвинуть… Тепло. Купель уже стоит. И вахмистру нашему до неё ровно семь шагов.

Лебедев поднял на меня взгляд и в нем мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Логично, — признал он. — Только полы вымыть и проветрить. У нас тут карболкой воняет, а на крестинах положено ладаном.

— Вымоем, — тут же отозвался Селиванов, оживившись. — Щиты уберём, лавки поставим вдоль стен. Как раз к восьми успеем.

— И вот ещё что, Пётр. Поставишь у стены стул. Хороший, крепкий, со спинкой. Вон там, сбоку, чтобы на виду не торчал.

Тимофей вскинулся.

— Павел Саныч, я не сяду.

— Сядешь.

— Не сяду! — Вахмистр даже покраснел от возмущения. — Что ж это будет, ваше сиятельство? Все стоят, а я, здоровый мужик, на стуле рассиживаюсь? Люди что подумают?

— Люди подумают, что вахмистр Тимофей был тяжело ранен, — сурово отрезал я, — И чудом остался жив.

— Всё одно не сяду.

Вот же упёртый чёрт.

Я посмотрел на него в упор.

— Тимоха. Слушай сюда внимательно. В храме больным и увечным сидеть не грех, это тебе любой поп подтвердит. Хочешь, у отца Иоанна спроси, как приедет. Стоять положено здоровым, а ты пока не здоровый.

Казак засопел, но промолчал. Значит можно продолжать.

— Я тебе предлагаю сделку.