Маньчжурский гамбит. Том 6 - Павел Барчук

— Навоз, отец Иоанн. Коровий, — абсолютно честно ответил я.

— Вижу, что коровий, — согласился он, поморщившись. — А что же он делает у вас во дворе в час, простите, таинства?

— Так привезли.

Моё лицо оставалось всё таким же невозмутимым и максимально невинным.

— Это я тоже вижу. — Щёки батюшки начали наливаться свекольным цветом. — Я спрашиваю, отчего же его нельзя было привезти в иной день? Мы младенца крестили, а вы, ваше сиятельство, дерьмо через двор возите!

Народ вокруг притих и с большим интересом прислушивался к разговору. На лесопилке ссор и скандалов практически не бывает, а тут такое развлечение. Отец Иоанн его сиятельство стыдить вздумал. Ну сейчас князь чего-то ему точно ответит.

Я сделал самую честную физиономию, на какую был способен.

— Отец Иоанн, вы не представляете, какой нынче спрос на дерьмо.

Батюшка поперхнулся воздухом.

— Что, сын мой?

— Спрос, говорю. Огромный. Китайцы под парники всё скупают на корню, у них в Фуцзядяне этих парников несчитано. Управляющий мой по четырём дворам мотался, задаток вперёд платил, цену втрое давал. Еле урвал. Я ведь тоже парники задумал поставить.

— Господи помилуй… — перекрестился отец Иоанн.

— И заметьте, только парной берут. — Я развёл руками. — Мёрзлый не пользуется спросом. А парной надо везти сразу, иначе на морозе в камень схватится. Вот и получилось на сегодня. Я бы рад в понедельник, да навоз ждать не станет.

Отец Иоанн смотрел на меня несколько секунд.

Потом махнул рукой.

— Ох, князь… Ладно. Хозяйство есть хозяйство. Только вы уж распорядитесь, чтоб куда-нибудь подальше сваливали.

— Непременно.

Вот тут я даже не соврал. Конечно, подальше свалят. В самую дальнюю часть лесопилки.

— Князь, — подал голос губернатор. — Позвольте полюбопытствовать. Двадцать саней — это весьма много даже для парников.

— Много, ваше превосходительство, — согласился я легко. — Так у меня и людей немало. Двести душ, из них полсотни детей. К весне все начнут цингой валиться, если зелени не будет. А в парнике на горячем навозе редиска с луком идут уже в феврале.

Губернатор помолчал, разглядывая проплывающие мимо сани. Вытащил носовой платок из кармана, прижал его к носу.

— Разумно, — произнёс он. — В Фуцзядяне действительно ставят парники. Я не думал, что русские тоже.

— Русские, ваше превосходительство, всему учатся. Особенно когда деваться некуда.

Бао чуть заметно улыбнулся.

Мужики резво принялись разгружать первые сани, Селиванов командовал, размахивая руками. Перегородку из горбыля поставили ещё вчера вечером, брезент натянули, и теперь коровье дерьмо ровным слоем ложилось в вагон, укрывая танк от чужих глаз.

— Ваше сиятельство, — позвала меня от столовой Шаховская. — Пора и за стол садиться. Всё готово.

Мы дружной компанией двинули в столовую. Даже батюшка согласился задержаться на часик.

Надо признать, Вера Николаевна постаралась на славу. Для гостей отдельный стол, во главе которого посадили отца Иоанна. Справа устроился губернатор, слева я. Скатерть нашлась настоящая, льняная. Посуду собрали по всей лесопилке, и она даже почти не отличалась одна от другой.

Стол был постный, как и положено в пятницу. Рыба, кутья, блины, пироги с капустой и грибами, соленья, взвар. Отец Иоанн одобрительно оглядел это изобилие и прочитал молитву.

Община расселась за длинными столами вдоль стен. В несколько заходов, как и планировали.

Гвардейцы Бао от еды отказались и встали у дверей, но я заметил, как один из них косится на пироги.

Первые полчаса шли чинно.

Потом Арина вынесла блины, кто-то из мужиков затянул песню, и народ окончательно расслабился. Люди веселились, дети носились между столами, женщины весело смеялись и переговаривались.

Дарья взяла на себя обслуживание почётного стола.

Она подливала губернатору взвара так часто, что тот едва успевал отпивать. Наклонялась при этом каждый раз чуть ниже, чем требовала физика процесса. Улыбалась. Спрашивала, не желает ли его высокое превосходительство ещё пирожка, они с капусткой, сама пекла.

Бао Гуйцин, надо отдать ему должное, держался стойко. Кивал, благодарил, отпивал.

Но на четвёртом заходе не выдержал и что-то тихо сказал своему гвардейцу по-китайски. Гвардеец ответил. Оба посмотрели на Дарью.

Я, к сожалению, по-китайски не понимаю. Но по интонации разобрал всё, что нужно.

Шаховская, сидевшая неподалёку, поймала мой взгляд и красноречиво возвела глаза к потолку. Мол, я вас предупреждала, князь.

Предупреждала. И была совершенно права.

Только вот работало это ровно так, как я и рассчитывал.

Губернатор Маньчжурии сидел за русским столом, ел постные пироги, слушал песни и разглядывал кухаркину грудь. Он был занят. Он был доволен. И он совершенно точно никуда не спешил.

А вот батюшку мы проводили. Ему надо было возвращаться. Оно и к лучшему. Ни к чему священнику видеть всё, что здесь скоро начнётся.

Часы показывали половину двенадцатого.

— Ваше превосходительство, — сказал я, наклонившись к сановнику. — А сейчас будет самое главное. Каша.

— Каша? — Бао приподнял бровь.

— Бабина каша. Старинный обычай. Сейчас увидите.

Дарья вышла из кухни с огромным блюдом, на котором стоял глиняный горшок, обвязанный полотенцем, и от него шёл пар.

Песни смолкли. Народ радостно загудел.

Кухарка двинулась вдоль столов.

— На зубок младенцу! — провозгласила она. — Кто сколько положит!

И началось.

Мужики загалдели, полезли в карманы. Селиванов положил серебряный даян. Осеев — два. Корф торжественно достал старинный рубль, который, судя по всему, хранил с самой Читы. Бабы кидали медь, кто-то бросил кольцо. Даже Гастон, сидевший в дальнем конце, порылся в карманах и выложил горсть мелочи.

Каждый вклад встречали одобрительным гулом. Блюдо медленно двигалось к почётному столу.

Дарья остановилась напротив генерал-губернатора Маньчжурии. Поклонилась в пояс — со всеми вытекающими последствиями для обзора — и пропела:

— Не побрезгуйте, ваше высокое превосходительство. На зубок дитятке.

В пакгаузе стало очень тихо. Все присутствующие с интересом наблюдали за Бао.

Сановник посмотрел на блюдо, потом перевёл взгляд на меня. И вот тут, клянусь, в глазах китайца мелькнуло понимание.

Он всё сообразил.

Дело в том, что для Бао Гуйцина этот подарок ребёнку означал совсем не то, что для наших мужиков. Русский положил, порадовался за дитятко и забыл через полчаса. А для китайца это определённая ответственность.

Он вошёл в мой дом. Принял хлеб-соль из рук моей кухарки и съел при всех. Час отстоял на крещении русского младенца, а теперь ещё и одарит его по нашему обычаю.

И самое главное, что отменить