Император Пограничья 30 - Евгений И. Астахов

заходили с кормы, заглушив мотор, на вёслах; к гружёному подбирались с борта, под прикрытием его же барж, откуда ни с рубки, ни с носа ничего не видно, а шум собственной машины глушит вёсла в двух шагах. Забрасывали кошки, лезли через низкий борт с двух сторон разом и шли не в рубку, а в машинное. Одной гранаты туда хватало. Угонять буксир смысла не было. Требовалось, чтобы он встал, а с уничтоженным двигателем он вставал намертво. Команду сгоняли за борт, били тех, кто брался за оружие: атаману нужны были мёртвые машины, а не мёртвые машинисты, и тут он смотрел дальше своего нанимателя.

Пострадавший буксир в строй не возвращался, и мешала этому не поломка. Чинить было где: судоремонтный затон стоял ниже Самары и всё ещё работал. Трудность заключалась в том, чтобы до него добраться. Подбитое судно выбрасывало на мель там, и своим ходом с песка не сходило, а стащить его могло только такой же буксир. Посылать за ним последние оставшиеся на плаву значило потерять их той же ночью, и подбитые так и оставались на мелях, где сели. К двадцать пятому от полутора десятков самарских буксиров осталось на ходу четыре, считая оба обшитых железом, и князь держал их у пристани, не выпуская дальше поворота.

Купить судно на стороне оказалось легче, чем его удержать. В первую же неделю Аничков сговорился по магофону с Нижним Новгородом и взял там два буксира с командами, отдав задаток и пообещав остальное на месте; пришли они к двадцатому. Люди на них служили чужие: нанятые вместе с судами и с семьями за тысячу километров. Держать их в Самаре было нечем.

Вскоре команда обоих снялась от причала без приказа и ушла вниз по реке. С берега по своим огня не открыли, а когда разобрались, бить было уже не по чему. Куда их убедили уйти и за сколько, дознаться не успели. Флот у Самары стал такой же, каким был до покупки.

Двадцать первого попробовали поймать на живца. Один буксир вывели на ночь порожняком, а в трюм и в кубрик посадили полтора десятка солдат с автоматами: полезут через борт — там их и возьмут. Абордажа не случилось. Из темноты, метров со ста, по пароходу дали несколько очередей, прошлись по рубке и палубе, развернулись и ушли. Засада не сделала ни одного выстрела: стрелять было не в кого и не видно куда. Назад судно привёл кочегар, потому что рулевого убило первой же очередью. Про засаду на реке ватажники узнали раньше, чем судно отдало концы благодаря своим людишкам в городе. Ловушка работает, лишь пока о ней не знают.

В какой-то момент князь Аничков понял, что проигрывает эту асимметричную войну, не вступив ни в одно сражение, и двадцать третьего послал своих людей перекупить ватаги. Разбилось всё об объём горючего: запаса доставало купить одну ватагу на неделю, а лодок на этом участке Волги было уже два десятка. Бирюк выслушал, цену назвал и в тот же день доложил о разговоре в Симбирск — не из верности, а чтобы наниматель поднять предлагаемую плату.

Топливо было единственной артерией этой войны, и князь Аничков знал, где она идёт: с симбирской базы на Кашпир под Сызранью. Только база стояла на чужом берегу, а атака туда — уже не разбой, а война между князьями, которую в одиночку не ведут. Возили горючее по суше, избегая реки. Соседям Аничков написал и позвонил в первую же неделю.

Ответы пришли с запозданием. Саратовский князь Гагарин отписался через своего юриста, вежливо и обстоятельно. Армию за границу своего княжества он не поведёт: ловить разбойников — забота того, чьё имущество атаковано. Хлеб у Самары он купит хоть завтра, правда, по цене осаждённого города. Царицынский князь Хованский предложил охранный конвой из собственных суд и запросил втрое против прошлогоднего, а когда Самара стала торговаться, поднял цену ещё вдвое. Казанский князь Мамлеев не ответил вовсе.

Помогать не стал ни один, и все трое по одной причине. Самара годами держала причальные и биржевые сборы ниже соседских, и заволжский хлеб шёл на её весы, а не на саратовские, царицынские или казанские. Каждый из троих терял на этом из года в год солидные суммы. Никто не станет вкладываться в то, чтобы конкурент опять отбирал у него доходы. Пока Самара горела, её место делили между собой те, кто уцелел.

От гагаринского «щедрого» предложения Аничков отказался сам, и упрямства в этом не было нисколько. Город кормился тем, что вывозил чужой хлеб. Продать его на месте задёшево значило вслух признать осаду и, что вывозить груз нечем, и продавцы ушли бы к конкурентам. Второй раз менять покупателя никто не станет, так что ушли бы навсегда. Да и слабость демонстрировать соседям последнее дело. Уже плохо, что вообще пришлось звонить им.

Лодок, наполненных лихими людьми, на Волге становилось больше с каждой неделей. Слух о дармовом промысле разошёлся по реке быстрее срамной болезни, и к концу месяца вдоль берегов ходило десятка два лодок, среди них Науму Бирюку по-прежнему принадлежало только восемь. Прочих не нанимал никто.

Этих Аничков и попробовал перекупить, натравив на Бирюка: рубли в городе ещё имелись. Тут он и напоролся на то же, обо что разбилась вся его оборона: нет чести среди воров. Три лодки деньги взяли и не вышли ни разу, посчитав неразумным ссориться с «коллегами по цеху». Четвёртую, которая всё-таки вышла и атаковала его, Бирюк поймал в затоне выше переката и утопил. Больше желающих не нашлось. Считали они просто: на самарский задаток жизнь не купишь, а убивают за него всерьёз.

Двадцать шестого Самара дала единственный за месяц настоящий бой. Три из четырёх уцелевших буксиров взяли по две баржи каждый и пошли вниз, к саратовским пристаням: хлеб надо было сдать хоть кому-нибудь. Шли ночью, потому что днём караван виден с Жигулей за час и засаду ставят заранее. Шли в кильватер, борт в борт не вязались, на головном поставили пулемёт, всю наличную охрану посадили на палубы. Расчёт был простой: вместе как-нибудь отобьются. В узком месте ниже города, где фарватер жмётся к правому берегу и караван обязан сбавить ход, их встретили с трёх сторон.

Ватажные лодки шли без огней и с заглушёнными моторами, но первую очередь дали не с них, а с берега — по рубке головного самарского буксира, чтобы выбить рулевого. Дальше вышло то, чего князь и боялся. Пулемёт бьёт туда, куда развёрнут,