Полдень, XXI век, 2002 № 01 - Журнал «Полдень XXI век»

конец вдоль и поперек перерыли. Результаты все в Интернет выложили. Какой там адресок у сайта, дай вспомнить, не греми цепом. Ну да, www.old-ryazan.ru. Ты как, не против заглянуть туда?..

Дотошные археологи выложили на свой сайт снимки всех найденных вещей вплоть до бесчисленных рыболовных крючков — то, что ни одному нормальному человеку не покажется интересным. Но сейчас могла сыграть главную роль любая пустяковина. Выставлялось и реконструированное изображение старой Рязани. В естественном трехмерном виде, приятном для виртуальной прогулки.

— Да нет, чего-то я не признаю. Может, это и не Рязань вовсе? — сказал изрядно «погулявший» Еруслан.

— Ну, хоть церковь признаешь? — спросил Митя, засовывая в рот жвачку, чтобы поменьше нервничать. Не по себе ему было сейчас. Если засыплется Еруслан с этим опознанием, то все станет на свои места и Митя окажется обычной жертвой заурядных бандитов. Но если что-то другое, то мир может просто перевернуться...

— Была там церковь Покрова, толико иная, не такая смехотворная, как эта. Много выше, без луковицы, с куполом.

Митя выдохнул запертый в груди воздух. Уже что-то. Еруслан назвал церковь правильно.

— А Кожевенный Конец до церкви или после?

— Да вообще сбоку. Там своя церковка имелась. Трифона Великомученика. Розная такая, красивая. Деревянная вся. Здесь ее что-то не видно. Может, она стояла вместо обозначенной тут бани?

— Баня, пожалуй, великовата, тогда всем батальоном не мылись. Реконструкторы маленько напутали, — согласился Митя.

— За ней терема стояли боярина Кузьмы. Но здесь, на компьютере твоем, заместо них пруд какой-то. Потом двор кожевника, как без него на Кожевенном Конце, изба кузнеца, лавка стеклодува, дом менялы Соломона и рядом миква глубокая, купальня ихняя, мы все боялись в нее свалиться. Вон и машина твоя выдает, что найдены там монеты полуденных стран — диргамы, динары. Ну, а дальше наш двор стоял... Так вот он, он самый!

Еруслан так грохнул ладонью по стулу, вызвав дребезжание компьютера, что Митя с минуту ничего, кроме мучительного страха за любимую вещь, не испытал.

— Ладно, давай посмотрим, какие находки на этом участке. Костяки вот найдены... — сказал Галкин академическим голосом и осекся, потому что понял о чем идет речь.

Еруслан как-то по-детски подпер буйну голову пудовым кулаком.

— Эх, все мои там полегли. Где жили, там и преставились, без погоста обошлись.

— Извини, — сказал Галкин, хотя тут же запретил себе верить. — Значит так, найдена ременная пряжка с буквами Л и Р. Пряжка бронзовая, и хотя буквы кириллические, она в скандинавском стиле.

— Ну-тко, дай глянуть... Как пить дать тяти моего. Только раньше она была не столь зеленая. А на обратной стороне, кажись, процарапано...

То, что сказал Еруслан, пришлось записать на бумажке, чтоб не забыть. Хотя суть сводилась к простому пожеланию не забыть с утреца надеть штаны.

— Сейчас пряжку перевернем и посмотрим, что с той стороны. И в самом деле, надпись есть. Сейчас сверим с тем, что ты сказал...

На бумажке и на пряжке были одни и те же слова. Или псы-витязи самые грандиозные обманщики, или весь мир готов встать вверх тормашками...

— Эй, Митрий, что ты так с лица спал. Это я должен сейчас бледнеть ино зеленеть. Меч, который твоя машина показывает, принадлежал моему отцу. Признал я говно это. Не искусны мастера рязанские в оружейной ковке, миролюбцы хреновы. У татар клинки китайские были, бухарские, исфаханские, умело прокованные и закаленные, годные для колки и рубки...

Еруслан в печали уронил пыльную голову на клавиатуру, вызвав всякие прыжки на экране, и Митя уже подумал, что продолжения не будет. Но минуту спустя громила поднял лицо, сфокусировал взгляд и сказал: «Давай дальше».

— Археологи откопали здесь кувшин, вернее, черепки и среди них остатки берестяной грамоты. Что там процарапано?

И Еруслан точь-в-точь выдал всю длинную и нудную запись, имевшуюся на бересте, плюс три слова, которые не дожили до нынешних дней из-за порчи древесины.

— Что тебе еще, Митрий? Паспорт с фотокарточкой я бы тоже зарыл, кабы имел.

— Не надо мне паспорта с фотокарточкой, — сказал Митя, у которого сильно загудела голова. Впрочем, оставалась еще одна зацепка для восстановления здравого смысла. Еруслан ведь мог заранее посетить сайт «Старой Рязани».

— Еруслан, на кувшине сохранился отпечаток ладони, по нему видно, что на мизинце отсутствовала верхняя фаланга. Ну-ка, покажи свою.

Еруслан поднес могучую пятерню к глазам Мити. И не было верхней фаланги у мизинца, который по толщине равнялся двум большим пальцам программиста Галкина.

— Это мы с ребятами в ножички играли. Доигрались... — пояснил Еруслан. — Многое у меня растет заново без устали, волосы, ногти, кожа, чешуя, шипы, а вот мелкая косточка на мизинчике так и не возвернулась.

Свершилось. Митя судорожно сглотнул накопившуюся в горле слюну.

— Что ты помнишь? Что с тобой произошло за эти семьсот семьдесят лет?

— Семьсот семьдесят — число великое. Но я... запамятовал их. Почти ничего и не помню. Как жил в доме батюшкином припоминаю, как играли мы с братцем в конный бой и салочки, а тятя хлебал из жбана. Не забыть, как женился. Сваты обо всем сговорились, само собой, меня не спросясь, боялся я, что невестушка драчливая окажется, с кулаками свинцовыми. Но Анастасья справная девка была, с косой до попы... Как рубили нас поганые на Сити, помню. А что следом случилось, помню лишь отдельными местами. Однажды на болотах я мужика прибил, потому что обзывал меня кикиморой и не желал сухарями поделиться. Нечего орать, когда человек лет сто не жрал. Как-то подобрали меня в свою ватагу люди, именуемые казаками. На засеках вместе с ними подстерегал ордынцев из Крыма. Вдругоряд заметил татарина, метнулся к нему с дуба и зарезал. Это точно татарин был, хотя речь не татарскую имел. Он крикнул: «Мон дье». Како мыслишь, Митрий, что это за язык?

— Французский, похоже. А между этими «отдельными местами» что было, Еруслан-сан?

— А ничего — или пузырение невнятное, или тьма с какими-то всполохами. Егда тьма уходила, я сено косил, скотину пас. Меня мужики юродивым называли, или полудурком. Как-то барыня вывела меня к гостям своим, чтобы я про свое дежавю сказывал. Потом, когда барыню уже сказнили, я скакал туда-сюда под красной хоругвью, в шеломе уже суконном, именуемом буденновкой. Надлежало мне тех мужиков порешить, которые хлеб попрятали. Я поверх голов разил, потому что ратоборство люблю, а не палачество. Но комиссар