Петербургский врач 9 - Михаил Воронцов

Но коль прожектор не уходит, значит, услышали выстрелы. Наверное, это хорошо.

Наверху отгремели последние вагоны, и снова стало слышно, как гудит под ногами лед. Я стоял над убитым, с удивлением отмечая, насколько спокоен. Но это ничего не значит. Адреналин умеет притворяться.

Ящик стоял в санях. Я потянулся было к веревочной ручке — и убрал руку. Как эта вещь устроена и что может случиться, когда ее трогают чужие, я не знал, а выяснять это опытным путем на ночной реке было как-то глупо. Пусть приезжает сапер и смотрит.

У съезда, там, где мы проехали пост, поднялась сигнальная ракета. За ней вторая. Обе рассыпались над рекой и погасли, и в тишине, которая осталась после поезда, я услышал выстрелы — не у моста, дальше, со стороны города. Два, потом еще несколько, вразнобой.

Началось.

Люди появились с той стороны, откуда мы приехали. Шесть фигур, бегом, растянувшись цепочкой по льду. Шагов за тридцать передний крикнул:

— Вадим Александрович!

— Здесь! — отозвался я. — Цел!

Дальше все пошло быстро и без суеты. Прожектор ушел в сторону. Жандармы начали обыскивать убитого, два заамурца уставились по сторонам, а старший — немолодой, в коротком полушубке, дышавший после бега тяжело и рассерженно, обратился ко мне.

— Убит?

— Готов. Три пули в грудь. — Я кивнул на тело. — Можете не проверять, это по моей части.

— Верю. — Он оглядел сани, ящик, дыру на моей шинели. — Мы у третьего быка сидели, с самого вечера, замерзли, как собаки. По всем расчетам выходило — третий. А он, вишь, почти до шестого доехал.

— Расчеты не оправдались, — пожал плечами я, решив побравировать своим притворным спокойствием.

— Да понятно, а все одно досадно. — Он сплюнул. — Почему стрельба-то пошла? Не испугался японец ствола?

— Нет, не так. Он остановился и потянулся ко мне револьвером, в упор, стволом в бок. Спрашивать, зачем, времени не было.

— Почуял, стало быть. — Старший помолчал. — Неужели где-то мы сплоховали… Ну да что теперь. Живы — и слава богу. По всему городу уже пошло: и задержания, и обыски, слышите — постреливают. Наше с вами дело теперь маленькое: вы да ящик.

Японца обыскали. Документов не нашлось никаких — ни бумажки, ни письма, ни денег. Нож в деревянных ножнах, горсть патронов. Несколько слесарных ключей, еще какие-то мелкие инструменты. Все.

Потом заглянули в ящик. Жандармы оказались смелее меня.

В стружке лежал цилиндр. Белый, крашеный, гладкий, величиной с крупный снаряд. На торце — три медных штуцера с вентилями, как у баллона, и больше ничего.

— Это что ж за штука, — вполголоса сказал жандарм, почесав в затылке.

Я примерно представлял себе, что это. Взрывать этим зарядом мост никто и не собирался — для такого бомба слабовата. Он должен был сначала гореть. Начинка вроде термитной, из тех, что плавят железо: положенный на лед, он прожег бы его за полминуты, ушел на дно, к основанию быка, туда, где с осени лежал главный заряд, — а дальше сработал бы взрыватель, и от него сдетонировало бы все, что уложили еще до зимы. Бомбу явно делали лучшие механики Японии. Наверняка здесь асбест тщательно просчитанной толщины, чтобы лед под бомбой быстро растаял, а не взорвался паровой бомбой от адской температуры.

— Закрой, — велел старший. — Закрой, отойди и не дыши на нее. Пущай артиллеристы разбираются, им жалованье за это платят.

Со стороны берега по ледовой дороге уже шел возок — глухой, с поднятым верхом, за ним пара верховых. Возок развернулся у саней, дверца открылась.

— Вадим Александрович, — сказали изнутри. — Садитесь. Велено доставить.

В возке сидел жандармский офицер, молодой, с тонкими чертами лица, его я однажды мельком видел в госпитале. Он на минуту вышел наружу, чтобы узнать, что произошло, и вернулся.

— Едем на вокзал. Поезд на Петербург будет через три часа с небольшим, билеты для вас взяты. Анну Николаевну, вашего человека и вещи доставили туда же. По Харбину пошли задержания.

Затем он помолчал и сказал немного другим тоном. Вынужденным, что ли. С оттенками извинения.

— Андрей Платонович просил передать вам большой привет, если вы вдруг окажетесь живы. Сообщаю сказанное начальником дословно.

Опять помолчал и задумчиво добавил:

— Вся наша служба очень ценит тонкий юмор Андрея Платоновича.

И еще после паузы:

— Хотя поначалу было нелегко.

Я стянул перчатку и посмотрел на правую кисть. Кожа у основания большого пальца покраснела и немного саднила, как после очень горячей воды, но не больше. Перчатке пришел конец: обуглилась и полопалась. Дешево отделался. Без перчатки и без распоротого шва я бы сейчас разглядывал собственное мясо. Господа, делайте зарядку по утрам и никогда не стреляйте из кольта 45-калибра из неразрезанного кармана и без толстой кожаной перчатки!

Возок катил темными улицами. Где-то в стороне Фуцзядяня постреливали — редко, по два, по три выстрела, и перекликались свистки. Город этой ночью перетряхивали, как перетряхивают старый тюфяк.

На вокзал меня ввели со служебного хода, мимо багажных весов, и открыли дверь в комнату при конторе начальника станции — с казенным диваном, столом под зеленым сукном и жарко натопленной печью.

Аня поднялась мне навстречу. Дорожное платье, шубка на стуле, лицо спокойное, но осмотрела внимательно — цел ли. У стены, возле сложенных чемоданов и корзины, невозмутимо стоял Семен. Судя по его выражению лица, о том, что все будет хорошо, знали двое — господь Бог и Семен.

— Ты вернулся, — сказала Анна. Хотела сказать еще что-то, но то ли не решилась, то ли не смогла.

Она взяла мои руки в свои, и сразу нашла ожог. Повернула кисть к лампе, посмотрела, тронула край покраснения пальцем.

— Чем это?

— Пороховыми газами. Ерунда. Дома… — я усмехнулся на этом слове, — в поезде смажу, и через день заживет.

— Смажу сама, а ты в это время будешь говорить, что я все делаю не так. — Она отпустила руки и посмотрела мне в лицо. — Расскажешь, что произошло?

— Расскажу. Ничего страшного не случилось.

И мысленно добавил — почти не случилось.

Семен молча принес кружку чая — где успел раздобыть, бог его знает, он всегда все успевал, и так же молча вернулся к вещам. Спрашивать он не