Оружейник из будущего. Рубеж на Уссури - Алекс Грант

обслуживания оружия приграничных гарнизонов с переходом на разработанный Артёмом состав зимней смазки. Были проведены дополнительные учения по отработке действий личного состава в условиях экстремального мороза, включая, по настоятельной рекомендации Артёма, отработку быстрого перехода от стрелкового боя к применению более тяжёлого вооружения при внезапном обострении ситуации. Были, наконец, направлены — хотя и без особой уверенности в скорой практической реализации — предложения о необходимости заблаговременного усиления конкретного, тревожившего Артёма больше всего участка границы близ безымянного речного острова, чьё название, по всё ещё смутным, обрывочным воспоминаниям, ассоциировалось у него со словом «Даманский».

— Ты сделал больше, чем мог рассчитывать любой здравомыслящий человек на твоём месте, — сказал ему Гуров однажды поздним январским вечером, когда они вдвоём, вымотанные очередным долгим рабочим днём, засиделись за чаем в тесной комнатке Артёма. — Не вини себя за то, что не удаётся добиться абсолютно всего, о чём просишь. Военная машина инертна по самой своей природе — что в шестьдесят восьмом году, что, подозреваю, в твоём собственном, оставленном времени.

— Не могу отделаться от ощущения, что делаю недостаточно, — честно признался Артём, глядя в стакан с остывающим чаем. — Если мои смутные воспоминания верны хотя бы отчасти, счёт может идти на недели, а не на месяцы. А я до сих пор не уверен, успеем ли мы внедрить хотя бы половину действительно необходимых изменений.

— Тогда сделай так, чтобы успеть максимум возможного за оставшееся время, — жёстко, но без осуждения произнёс Гуров. — Большего от тебя никто не вправе требовать. Даже ты сам.

За окном коммунальной квартиры выла январская метель, где-то на кухне тётя Клава гремела посудой, готовя нехитрый поздний ужин для засидевшихся допоздна соседей, а Артём, глядя на карту приграничного района, испещрённую его собственными, всё более тревожными пометками, чувствовал, как внутри, помимо профессиональной сосредоточенности инженера, впервые за долгие месяцы прорастает нечто новое, прежде несвойственное его прагматичной, циничной натуре — острое, почти болезненное чувство личной ответственности за судьбы людей, которых полгода назад он не знал даже по имени, а теперь, кажется, готов был защищать ценой собственного благополучия, а если придётся — то и жизни.

Глава 14. Признание

Февраль принёс с собой не только усиление и без того морозной дальневосточной зимы, но и неожиданное, застигнувшее Артёма врасплох событие, заставившее его взглянуть на собственное положение в этом мире совершенно иначе.

Началось всё с обычного, казалось бы, визита в мастерскую Ковальчука — прапорщик, за прошедшие месяцы превратившийся из скептически настроенного ветерана в одного из самых близких Артёму людей в этом мире, попросил проконсультировать по вопросу подготовки к весенним учениям молодого пополнения. Среди новобранцев, выстроившихся на плацу для показательных занятий по обращению с оружием, Артём обратил внимание на невысокого, худощавого паренька лет девятнадцати, явно робевшего перед строгими армейскими порядками, но проявлявшего при этом искреннюю, неподдельную заинтересованность в технической стороне устройства оружия.

— Рядовой Никита Волков, — представил его Ковальчук с чуть заметной, отеческой теплотой в голосе. — Толковый парень, из местных, деревенских, но с механикой обращается на удивление ловко для новобранца. Глядишь, будущий оружейник растёт.

Артём, невольно проникшись симпатией к застенчивому, но явно одарённому пареньку, начал уделять ему особое внимание во время последующих занятий — объяснял устройство оружия куда подробнее, чем требовалось по программе, отвечал на многочисленные, порой наивные, но неизменно искренние вопросы, делился профессиональными секретами, которые в его прежней, оставленной позади жизни считались бы азбучными истинами, а здесь воспринимались юным Волковым как откровение.

— Товарищ Соколов, — спросил как-то Никита после очередного занятия, провожая Артёма до выхода с территории части, — а правда говорят, будто вы из какого-то особого секретного института? Ребята болтают разное, я не верю особо, но интересно же.

Артём на мгновение замялся, глядя на открытое, любопытное лицо парня, и вдруг с пронзительной, неожиданной ясностью осознал: этот самый Никита Волков, если его смутные, тревожные предчувствия о грядущем столкновении верны, окажется весной именно на том самом опасном участке границы, о котором Артём столько месяцев бьётся, пытаясь добиться от военного руководства действительно системной, а не половинчатой подготовки.

— Не важно, откуда я, Никита, — сказал он наконец, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Важнее другое: учись как следует, слушай внимательно всё, что тебе говорят о техническом обслуживании оружия в холодную погоду, не ленись лишний раз проверить исправность механизма. Может статься, именно эти скучные, кажущиеся сейчас формальностью знания однажды спасут тебе жизнь.

— Вы прямо как отец говорите, — рассмеялся Никита, впрочем, без всякой издёвки, скорее с искренней теплотой. — Он у меня тоже всё повторял: делай на совесть, не филонь, авось да небось до добра не доводят.

Слово «отец» отозвалось в Артёме неожиданно острым, болезненным уколом. Его собственный отец — суровый, немногословный инженер старой закалки, всю жизнь проработавший на оборонном заводе, — умер пять лет назад, так толком и не сумев наладить тёплые, доверительные отношения с сыном, слишком поздно осознавшим, что за напускной суровостью отца скрывалась глубокая, невысказанная гордость его профессиональными успехами.

«Что бы сказал отец, узнав, куда меня занесло, — подумал Артём с непривычной, редкой для него сентиментальностью, глядя вслед удаляющемуся к казарме Никите. — Наверное, посмеялся бы горько — вот, мол, всю жизнь мечтал, чтобы сын настоящим делом занимался, а не железками для наёмников баловался, — и дождался-таки, только самым невероятным образом из всех возможных».

Этим же вечером, возвращаясь в свою комнату в коммуналке сквозь колючую февральскую метель, Артём поймал себя на неожиданной, отрезвляющей мысли: впервые за долгие месяцы вынужденного, поначалу сугубо прагматичного выживания в чужом мире он думал не о способах вернуться домой — собственно, подобные мысли давно перестали посещать его, поскольку никакого рационального, инженерного объяснения механизма собственного перемещения во времени он так и не нашёл, — а о том, каким человеком он хочет быть здесь, в этом конкретном, обретающем всё большую реальность и весомость мире.

Прежний Артём — циничный, прагматичный инженер частной военной компании, для которого точность механизма была единственной подлинной ценностью, а судьба конкретных людей, использующих спроектированное им оружие, оставалась делом абстрактным, статистическим, не подлежащим личному переживанию, — этот прежний Артём медленно, но необратимо растворялся, уступая место кому-то новому: человеку, для которого Никита Волков, Ковальчук, тётя Клава, майор Гуров перестали быть безликими историческими персонажами чужой, книжной эпохи, а превратились в