Оружейник из будущего. Рубеж на Уссури - Алекс Грант

Артём, прекрасно понимавший истинную подоплёку внезапной перемены в отношении полковника — тот, вне всякого сомнения, предпочёл присвоить себе часть заслуг в успешном отражении провокации, нежели рисковать репутацией, продолжая настаивать на разоблачении специалиста, только что публично отмеченного самим командованием округа, — тем не менее не стал озвучивать эти циничные наблюдения вслух, ограничившись сдержанным, формальным кивком.

— Рад, что наше сотрудничество оказалось плодотворным, товарищ полковник, — сказал он максимально нейтрально, и Черных, удовлетворённо кивнув, удалился, унося с собой, по всей видимости, вполне реальные перспективы собственного карьерного роста на волне успешно предотвращённой военной катастрофы.

Куда более значимым для дальнейшей судьбы Артёма оказалось решение, принятое несколькими неделями позже: за совокупность технических достижений, включая продемонстрированную практическую эффективность в условиях реального боевого столкновения, ему присуждалась серьёзная ведомственная премия, а сам он официально переводился в штат хабаровского научно-исследовательского конструкторского бюро на должность заместителя главного конструктора экспериментального направления адаптации стрелкового вооружения к экстремальным климатическим условиям.

— Понимаешь ли ты, что это означает на практике? — с нескрываемой радостью спросила Каверина, лично привезшая ему официальные документы о переводе. — Не рядовой инженер, не консультант на птичьих правах — заместитель главного конструктора собственного экспериментального направления. Персональный оклад, значительно превышающий стандартную инженерную ставку, право формировать собственную рабочую группу, приоритетный доступ к производственным мощностям для реализации перспективных разработок. Артём, ты добился в шестьдесят восьмом — шестьдесят девятом году того, на что обычному советскому инженеру требуются десятилетия упорной, кропотливой карьеры.

Артём слушал перечисление открывающихся перспектив с двойственным, сложным чувством: с одной стороны, откровенная, профессиональная гордость инженера, чьи способности наконец получили заслуженное, официальное признание; с другой — горькое осознание того, что цена этого признания оказалась непомерно, невыносимо высокой — жизни десятков людей, погибших на замёрзшем острове посреди Уссури, несмотря на все его отчаянные усилия смягчить масштаб трагедии.

— Спасибо, Люда, — сказал он наконец, отбросив тяжёлые мысли и позволив себе искреннюю, тёплую улыбку в ответ на её радостное волнение. — Признаться, не ожидал, что моя вынужденная эмиграция — назовём это так — обернётся подобным поворотом судьбы.

— Эмиграция — интересное слово для человека, который, насколько я понимаю, до сих пор так и не рассказал мне до конца, откуда на самом деле взялся, — заметила Каверина с лукавым, но не обидным прищуром. — Впрочем, не настаиваю на объяснениях. Кем бы вы ни были, товарищ Соколов, компанию мне вы составляете крайне приятную, а это, пожалуй, важнее любых формальных биографических деталей.

Глава 18. Новый дом

Переезд в Хабаровск, состоявшийся в конце апреля, когда дальневосточная весна наконец начала уверенно вступать в свои права, ознаменовал для Артёма начало качественно нового этапа его вынужденной, но, как он всё отчётливее осознавал, отнюдь не безрадостной второй жизни.

Просторная — по местным меркам, разумеется, — двухкомнатная квартира в новом ведомственном доме конструкторского бюро, персональный кабинет с настоящей, не коммунальной, а собственной чертёжной доской, небольшая, но полностью укомплектованная всем необходимым лаборатория для практических испытаний — всё это составляло разительный, почти головокружительный контраст с тем избитым, отчаявшимся человеком, которого меньше года назад грубо волокли по тайге со связанными за спиной руками, считая в лучшем случае душевнобольным, в худшем — вражеским диверсантом.

Первые недели на новом месте Артём посвятил формированию собственной небольшой экспериментальной группы — присмотревшись повнимательнее к сотрудникам конструкторского бюро, он с удовлетворением обнаружил среди них нескольких по-настоящему талантливых, хотя и недооценённых прежним, косным руководством специалистов, включая, к его немалой радости, официально переведённого по его личной просьбе прапорщика Ковальчука на должность старшего мастера экспериментальных испытаний — неожиданный, но полностью заслуженный карьерный взлёт для человека, чей практический опыт и цепкая профессиональная интуиция оказались бесценны в любой, даже самой теоретически изощрённой конструкторской работе.

Людмила Каверина, официально возглавившая теперь смежное климатическое направление испытаний, стала для Артёма не только ближайшим профессиональным соратником, но, по мере того как проходили месяцы совместной, всё более тесной работы, и кем-то значительно большим, хотя ни он, ни она пока не решались произнести это вслух с достаточной определённостью.

— Знаешь, что мне больше всего в тебе нравится, Артём Петрович? — спросила она однажды в конце мая, когда они вдвоём, задержавшись допоздна в лаборатории после успешного завершения очередного этапа испытаний, вышли прогуляться вдоль набережной Амура, любуясь закатом над великой дальневосточной рекой. — Ты никогда не боишься признать, когда чего-то не знаешь или в чём-то ошибся. Для человека, демонстрирующего порой феноменальную техническую компетентность, это на удивление редкое качество.

— Издержки честности перед самим собой, — усмехнулся Артём. — Слишком много повидал инженеров, готовых упрямо отстаивать заведомо ошибочное решение из одного лишь болезненного самолюбия. Механика такого отношения не прощает — ошибку рано или поздно выявит суровая практика, вне зависимости от того, насколько красноречиво её отрицал автор.

— Философия, достойная отдельной научной статьи, — рассмеялась Каверина, и в этом смехе, лёгком, искреннем, свободном от привычной профессиональной сдержанности, Артём вдруг с абсолютной, пронзительной ясностью осознал: это тот самый смех, ради которого он готов был бы, пожалуй, задержаться в этом невероятном, обретённом волей случая мире значительно дольше, чем диктовала простая необходимость выживания.

Он остановился, глядя на затихающую в вечерних сумерках реку, и позволил себе, наконец, честно, без привычной инженерной отстранённости признать очевидное: за прошедшие месяцы этот мир — суровый, во многом чуждый привычным ему представлениям о комфорте и свободе, но при этом полный настоящей, неподдельной человеческой теплоты, искренности, простых, но подлинных радостей, — успел стать для него не временным пристанищем в ожидании невозможного возвращения, а самым настоящим, полноценным домом.

— О чём задумался? — спросила Каверина, заметив его затянувшееся молчание.

— О том, — сказал Артём медленно, впервые подбирая слова не для профессионального доклада, а для чего-то куда более личного, — что, кажется, наконец перестал считать себя здесь чужим. И что мне, пожалуй, очень хотелось бы, чтобы дальнейший путь по этому странному, невероятному новому дому мне довелось пройти не в одиночестве.

Людмила посмотрела на него долгим, внимательным взглядом, и на её губах медленно расцвела та самая тёплая, лишённая всякой профессиональной сдержанности улыбка, которую Артём с недавних пор начал ценить куда больше любого официального признания его инженерных заслуг.