Тайна всех - Владислав Валентинович Петров

Связанные ради покойницкого порядка руки — как подрезанные крылья зоосадовских птиц.

Выходим на улицу. Я меняю Амирана. Спереди подставляет плечо Пониматель.

На земле тонкая пленка снега. Но небо голубое, чистое. Нехолодно.

Мы проносим Толю мимо людей, столпившихся у подъезда, мимо машин, которые повезут нас в М., мимо редакторской «Волги» со скучающим шофером за рулем.

Понимателю тяжело. Он дышит хрипло, отрывисто.

У траурного автобуса заминка, заело дверь.

Стоим, ждем. Онемела рука, больно режет плечо. Господи, еще немного — и уроню.

За спиной плач.

Наконец задвигаем гроб в автобус. Брат Толи хочет залезть следом. Мужичок-распорядитель его останавливает:

— Родственники должны в машине.

Подполковник не спорит. Только оборачивается и бросает короткий и виноватый взгляд на строгое лицо младшего брата.

— С гробом самые близкие друзья, пожалуйста, — не то просит, не то командует мужичок.

Переглядываемся.

— Пойдем, — говорит Пониматель, берет меня за руку и первым заходит в автобус.

Смотрю в окно. Вижу, как ребята садятся в «рафик», одолженный у типографии. Лицо Иры белее снега, с нею неладно. Амиран — он, похоже, тоже кое-что знает, наш молчаливый Амиран, — берет Иру под руку. Вижу, как бьется в крике Толина мать — ее никак не могут усадить в машину. Вижу, как, прижав к себе дочку, стоит потерянно Галя. Вижу, как некурящий редактор просит у шофера сигарету, затягивается и кашляет.

А рядом, у моих ног, лежит в деревянном ящике Толя — совесть редакции. А рядом — напротив меня — сидит Пониматель.

Автобус медленно трогается, и я вижу, как из переулка выбегает Сын героя с большим венком на вытянутых руках. Он растерянно оглядывает готовые двинуться машины и, увидев свободные места в редакторской «Волге», дергает дверцу. Пока он втискивает венок на заднее сиденье, успеваю прочесть на ленте: «Другу Толе».

Слышу — откуда-то издалека — голос Понимателя:

— Сын героя боялся Толю. Такие, как он, всегда боятся таких, как Толя. Сын героя боялся Толю и завидовал ему.

— Сына героя зовут Игорем.

— Мне нравится, как назвал его ты.

— Откуда ты знаешь, как я его назвал? Кто ты, Пониматель?

— Пониматель и есть, только с маленькой буквы. Это — не прозвище, это — призвание.

— Телепат по призванию... Или нет — иллюзионист в маске сумасшедшего...

А рядом, у моих ног, лежит в деревянном ящике Толя — совесть редакции. Нелепый разговор, и все — нелепо.

— Ни то и ни другое, — отвечает Пониматель. — Все дело в бомбе. Нет, не в атомной, в каждом из нас спрятана бомба во сто крат страшнее. Помешать катастрофе может только понимание человека человеком. Потенциально к этому готовы все люди, но ждать смерти подобно, и они, — Пониматель показывает рукой вверх, в потолок автобуса, — они решили ускорить естественную эволюцию. Они отобрали по каким-то им одним ведомым признакам группу людей и помогли пониманию проклюнуться в их душах. Не из всех получились пониматели. Это — как из семечка вырастить яблоню: из тысяч семян единственное превращается в дерево, и не каждое плодоносит.

Шизофренический бред, стирающий грань между откровением и прописной истиной.

— Они — зеленые человечки?

— Называй их, как тебе нравится. И верь мне.

Он возвращает меня к действительности. Только ненормальный способен вести такие речи, сидя подле покойника в автобусе-катафалке. Передо мной снова тот Пониматель, которого я знаю давно, — назойливый, но безобидный чудак. Необъяснимое и необъясненное уходит на второй план. Стыдно становится, что я поддался на этот разговор.

— И много вас... понимателей? — спрашиваю я скорее по инерции и как-то разом чувствую усталость.

— Не знаю, — говорит Пониматель. — Тех понимателей, чья звездочка еще не взошла, знать не дано никому. Но многих из ушедших могу назвать: Николай Мирликийский, Рублев, Моцарт, Казанова, Экзюпери, Фучик... Но больше других, незнаменитых. Мать Шурика, например.

— И к каждому из них приходили зеленые человечки?

Надо бы замолчать, перевести разговор на другое, но я... Прости меня, Толя!

— Все проще. Помнишь, мать Шурика уходила перед самым концом? Когда пониматель понимает, что его звездочка скоро взойдет, он ищет себе преемника. Зеленые человечки лишь запустили машину, а дальше колесо крутят люди.

— И тебя в пониматели тоже завербовал человек?

— Да, это случилось в сорок шестом. Мне было пятнадцать, и я только что потерял родителей. Оуновцы загнали их в дом и подожгли, а меня отшвырнули к плетню: «Смотри и запоминай!» Жить не хотелось. Я сидел у пепелища, и тут пришел пасечник и сказал, что его звездочка взойдет, когда наступят сумерки, а сумерки уже были близки. Он просил, умолял меня: я был единственный — так сказал он, — кто годился в преемники. Он сделал меня понимателем и спас меня...

Он продолжает говорить — страстно, убежденно. А я понимаю — понимаю? — что так же, как он меня сейчас, сорок лет назад убеждал его пасечник. И вдруг я понимаю, что Пониматель не только назначает преемника, но, может быть сам того не сознавая, отдает долг человеку, выдумавшему для потрясенного горем мальчишки красивую сказку.

— Я согласен, — говорю я.

А рядом лежит в деревянном ящике Толя. Прости меня, Толя! Я оказался плохим товарищем в твоей последней дороге.

— Ты не веришь мне, — огорченно качает головой Пониматель. — Что ж, я могу тебе доказать. В свой последний день пониматель способен на все. Тебе, чтобы поверить, нужен аттракцион. Ты получишь его. Хотя я пасечнику поверил на слово...

— Я верю...

— Молчи! Видишь, впереди поворот? Сразу за ним на дорогу выбежит заяц. Смотри внимательно!

Но я — не знаю почему — оборачиваюсь назад. За нами кавалькада машин: «Жигули» — в них родители Толи, брат и жена с дочкой; газик с военными номерами, неказистый, покрытый пятнами шпаклевки «Москвич» с мужичком-распорядителем за рулем, автобус с надписью «Люди» на передним стеклом; машина редактора и «рафик», в котором едут ребята. Лучше бы мне быть там, с ребятами.

— Смотри сюда! — резко разворачивает меня Пониматель.

Из лесу прямо под колеса автобуса вылетает заяц, чудом выворачивается в последний момент и несется, счастливый, что остался цел, по бело-коричневой земле к кустарнику на пригорке.

Я, еще не до конца осознав происшедшее, смотрю на Понимателя.

— А теперь спрашивай,