Тайна всех - Владислав Валентинович Петров

И я, запинаясь, задаю дурацкий вопрос:

— Зайца ты... заставил?

— Нет. Я просто понял, что он выскочит.

— Почему ты выбрал меня?

— Потому, что это необходимо тебе.

— Я не сгожусь...

— Сгодишься.

— Ты забыл, как сказал мне об этом впервые. Ты сам сомневался.

— Я не сомневался. Но понимателем должен был стать Толя. — Пониматель улыбается. — Сказать, о чем ты сейчас подумал?

— О чем?

— Тебе неприятно, что я держал тебя в дублерах.

— Ну почему же...

Пониматель улыбается.

Жутко, когда в тебе чувствуют то, в чем ты даже себе не хочешь признаться.

— Ты читаешь мои мысли?

— Да.

— Так было всегда?

— Нет, только сегодня. Время мое истекло, и я понял суть вещей.

— Тогда ты — Бог.

— Я не Бог и даже не ясновидящий. Я всего лишь понимаю вероятность событий, и чем ближе подхожу к концу, тем лучше это делаю.

— Я буду тебе неравноценной заменой. У меня не хватит терпения. Позади едет Сын героя. Ты сможешь смотреть спокойно, как он станет юродствовать на могиле?

— Этого не будет.

— Все равно. Знать его подноготную и терпеть? И таких, как он... Зло непобедимо? Ответь!

— Непобедимо добро.

— А зло?

— Все зависит от тебя.

— От меня?

— Именно от тебя. Ты выбрал себе нелегкую судьбу.

— За меня выбрал ты.

— Нс будем спорить. Все поймешь после.

Дорога запетляла вверх. Темные пятна исчезли — всюду снег.

Белый снег. Голубое небо. Бело-голубой мир. Жить да жить...

А рядом в деревянном ящике лежит Толя — совесть редакции.

— Скажи, Пониматель, ты веришь, что это исходит не от людей? Ты же все понял, ты же не можешь не знать...

— Я верю, что это нужно людям, — отвечает он. — До тех пор, по крайней мере, пока выбежавший на дорогу заяц будет значить для них больше простых человечьих слов.

Мы смотрим в глаза друг другу.

Машина редактора съезжает на обочину, из нее выскакивает, размахивая венком, Сын героя. Сделав виток по серпантину дороги, мы видим сверху, как он безуспешно пытается остановить попутку. Редактор из машины не вылез.

Попутки здесь в такую пору редки. Гололед.

— Как жить мне дальше, Пониматель?

Он улыбается и молчит. Улыбается и молчит.

Въезжаем в М. Едем мимо стеллы, на которой увековечено четверо Ножкиных. У подножия лепестки Вечного огня.

Мы с Понимателем смотрим в глаза друг другу.

Просторное сельское кладбище, где у каждой фамилии свой ряд.

Снег. Только к разверстой могиле протоптана дорожка.

В голубое — ни облачка — небо упираются корабельные сосны.

— Папочка, не умирай! Не умирай, папочка, я буду хорошо вести себя! Папочка!..

— Уведите ребенка! — надрывно кричит кто-то.

И мы засыпаем могилу.

Прощай, Толя! Мы нс стесняемся слез.

Обратно возвращаемся в «рафике». Пониматель сидит спереди, рядом с шофером. Вдруг кричит:

— Стой! Стой!

Выпрыгивает наружу и бежит, скользя по обочине. Останавливается, поднимает что-то. Я догадываюсь: венок.

Шурик говорит, ни к кому не обращаясь:

— У меня деньги на книжке, от отца алименты. Мать гордая была, ни копейки не истратила. Что, если я их Гале? Будет девчонке приданое, разве плохо?

— Не возьмет, — откликается Амиран. — Но если завтра ты, успокоившись, не передумаешь, попробуй уговорить.

— Уговорю. Своим детям я еще успею заработать.

— Ты детей заимей сначала, — говорит Валерия.

— Дурное дело — не хитрое. Давай сейчас же поженимся и детей разведем.

Шурику, большому ребенку разношерстной семьи, все сходит с рук. Шурик — он и есть Шурик.

Пониматель срывает с венка ленту, аккуратно скатывает ее и кладет в карман, а венок швыряет что есть силы. И катится венок бренча — я не слышу, но мне так кажется; почему-то я думаю, что он жестяной, — и катится венок бренча по каменистому склону.

На въезде в город догоняем машину редактора. Ее тащит на тросе мусоровоз. Редактор и Сын героя о чем-то мирно беседуют.

— Странно, что шеф не пересел в головную машину. Начальство все-таки, — комментирует Шурик.

«И такая мразь топчет землю!» — думаю я о Сыне героя.

Пониматель поворачивается ко мне.

— Побереги эмоции, — говорит он, не открывая рта. — Сына героя можно пожалеть: он умрет в колонии, забытый всеми. Статья, которую ты напишешь, сыграет в этом не последнюю роль. После нее все и закрутится. Ему припишут хищение в особо крупных размерах.

— И что, он много украл?

— Он — немного. По его хозяева выкачали из своего треста столько, что каждой музе можно построить по дворцу. Впрочем, они не пострадают.

— Зачем Сын героя приходил к Гале?

— Нервы не выдержали, да и напакостить очень хотелось. Он жил в одной квартире с Ножкиными и видел однажды, как Ира утром уходила от Толи. Галя тогда ездила к матери.

— Вот как...

— Толя считал себя виноватым перед Ирой, но виноват он был только перед самим собой. Он любил Иру до последнего дня.

— А она?

— Не знаю. Она и сама не знала.

— Толя никогда бы не бросил больную жену. И ребенок, не забывай про дочь! Дочь была для него главным в жизни!

— В том-то и дело! Ира вышла замуж, уехала, и Толя поверил, что сумеет забыть ее. А вышло наоборот: он женился, а Ира вскоре вернулась, и он оказался в цугцванге, любой выход заканчивался для него тупиком. Он был силен честностью и оттого — беззащитен. Сын героя знал это лучше всех.

— Сын героя — мерзавец! Его конец справедлив!

— Это страшный конец. На его могиле не будет даже фамилии, только инвентарный номер. Он тоже считал, что живет ради сына, но сын не приедет его хоронить.

— За что боролся, на то и напоролся. Яблочко от яблони...

— Ты ошибаешься. Его сын разыщет очевидцев гибели деда и напишет книгу о нем. Это будет честная книга. Так что ты с чистой совестью можешь похерить свой очерк. Он у тебя не получился. Не беспокойся: ничто не будет забыто, всем воздастся по заслугам.

— Ладно, похерю. И от редактора отобьюсь, он давно жаждет его почитать.

— Отбиваться не придется. Этой ночью он почувствует себя плохо и завтра не придет на работу. Вечером его увезет