Тайна всех - Владислав Валентинович Петров

— Когда ехать?

— Завтра утром.

— Вы можете подождать меня сейчас?

Марина кивнула.

Я выволок дорожную сумку и стал, не особо разбираясь, швырять в нее то, что могло пригодиться в поездке. Марина с удивлением наблюдала за мной.

— Все. Готово, — сказал я. — Можно идти.

Я проводил ее до автобусной остановки, а сам поехал на завод оформить командировку, потом — на вокзал, сдал сумку в камеру хранения и обосновался в кафе при зале ожидания. Я твердо решил не появляться дома до отъезда.

Я сидел в углу и вспоминал свой сон. И вдруг откуда-то выползла жуткая мысль: это не сон — все было, было на самом деле!.. Сразу вспотели ладони, приготовились броситься в пляс губы. Я понимал, что веду себя глупо, но ничего не мог с собой поделать. «Я заболел, — убеждал я себя. — Все просто. Я заболел. Я отдохну и забуду. Отдохну и забуду...»

Не заметив как, я оказался на перроне. Я бродил взад-вперед и твердил, как заклинание: «Отдохну и забуду, отдохну и забуду...» Впервые за долгое время я не пытался спрятаться в придуманный мир; казалось, страшное видение только и ждет этого, подстерегая меня в каком-то из закоулков сознания.

Так прошла ночь. Часов в шесть утра пришла первая электричка, заспешили люди.

Рассвело. Подали поезд, вскоре появилась Марина, я помогал какой-то старухе тащить тяжеленный обтянутый свиной кожей чемодан, бегал за лимонадом в дорогу — пошла обычная предотъездная суета. Понемногу я приходил в нормальное состояние.

Нашим соседом по купе оказался розовощекий дядя, знавший бесчисленное количество анекдотов. Он тараторил без умолку, и под его трескотню я начал забывать о кошмаре. Мой вчерашний страх теперь представлялся мне странным, почти опереточным. Я даже принялся иронизировать над собой: знал ли душепродавец Иоганн Фауст, что через четыре с лишним века ему предстоит воскреснуть в образе инженер-писателя Шеина?

Вечером я вышел покурить в насквозь продуваемый тамбур. За окном стояла густая темень. Где-то там, за ее беспредельностью, жили люди. Их жизнь во все повторяющихся, заранее узнаваемых переменах быта мелочна и бессмысленна; она казалась мне бесконечно скучной в сравнении с придуманным миром. Но странное дело — я не хотел лгать себе — многие из них, безнадежно малых, были счастливы, сами, может быть, не подозревая об этом. А я?..

Где-то там, за нейтральной полосой темноты, жил полный забот Витька Стрепетов. Я знал: он тоже из тех, счастливых. Почему он, а не я?..

Вымотавшись за день, он приходит домой. Ира встречает его. Они говорят о пустых, ничего не значащих вещах...

Как бы не так!

Ира отворачивается от него, подходит ко мне, протягивает руки.

— Как я ждала, милый, — говорит она. — Как долго я ждала!

Стрепетов, мигом постаревший и осунувшийся, стоит поодаль. Он понимает, не может не понимать, что эти секунды навсегда ломают его жизнь, доселе устроенную и счастливую. «Но иначе нельзя, — думаю я. — Или он, или я. Не могут быть счастливыми все. Я не хочу быть жестоким, но иначе нельзя».

— А почему ты, а не он?..

Я вздрогнул, обернулся — в тамбуре никого, но взглянул в темень окна и обмер: из черной пустоты смотрели глаза.

— Почему ты, а не он?.. — услышал я снова.

Глаза смотрели внимательно и угрюмо. Я не боялся их, я знал: это галлюцинация, мираж — их просто нет. А за стеклом прорисовывались черты лица, чем-то отдаленно знакомого; они накладывались на мое отражение.

Это был человек с высоким морщинистым лбом, всклокоченными, словно вспотевшими волосами, улыбкой виноватой и гадкой; так улыбаются люди, когда должны сообщить вам нечто неприятное и это доставляет им удовольствие. И тут меня осенило: это Фауст с гравюры Рембрандта — я повесил ее репродукцию над письменным столом, когда начал писать свою повесть.

Я почувствовал: мираж вот-вот сменится кошмаром.

— Разве возможно счастье за чужой счет? А, Фауст? — услышал я опять. Голос рождался во мне — я вдруг понял это.

Я поднял глаза и увидел: мираж слился с моим отражением. Фауст — мое отражение, — не мигая, смотрел на меня.

С трудом оторвавшись от его взгляда, я прошел к умывальнику и сунул голову под холодную воду. Мозг работал четко и ясно. «Это сейчас пройдет, — думал я. — Я справлюсь...»

Но из зеркала над умывальником смотрело то же лицо. Я выскочил в коридор. В каждом окне, в каждом блестящем предмете вместо своего отражения я видел Фауста. Приближалось то безысходное состояние ужаса, которое я испытал, читая страшный договор.

— Уходи, — прошептал я.

Фауст улыбнулся неестественно, как марионетка, которую дергают за веревочки; сквозь его лицо стал проступать еще кто-то. Я сразу понял, кто. Мне кажется, я даже разглядел остроконечную бородку и смеющийся щербатый рот. И руку с длинными тонкими пальцами, медленным жестом зовущую меня. Я обреченно закрыл глаза.

А когда открыл, лицо за стеклом исчезло. Темнота отступила, поезд въезжал на станцию. Едва выглядывая из-за чемоданов, в коридор вышел наш веселый попутчик.

— С дамочкой одни остаетесь, — подмигнул он мне напоследок.

По вагону забегали люди. Я медленно приходил в себя.

В купе тускло светила лампочка на потолке. Марина, свернувшись калачиком, читала, поднеся книгу к самым глазам. Я сел напротив.

Придуманный мир, безотказно служивший мне, был утерян. Странные видения вторгались в него против моей воли. И самое страшное: когда он исчезал, видения оставались.

Что-то сломалось в налаженном механизме воображения. Раньше придуманный мир мгновенно изменялся, чутко реагируя на происходящее в реальности; теперь наступило время обратной связи: несуществующее, мертвое подавляло настоящее, подчиняло его.

Игра зашла чересчур далеко, игра, ставшая главным в моей жизни. Как было отказаться от нее? Кошмар лакмусовой бумажкой проявил то, в чем я подсознательно боялся признаться: придуманный мир тяготил меня, как наркотик, без которого я уже не мог обойтись. Я привык смотреть на жизнь сквозь его пелену, иначе все вокруг мне казалось неустроенным и чужим. Я воспринимал то, что меня окружало, лишь как вынужденную среду обитания. Здесь жило мое тело, оно дышало, ело, пользовалось вещами, имитировало общение с людьми и стучало на машинке. Больше нас ничего не связывало — моя душа существовала в иных сферах.

Мне тридцать четыре. Сколько времени я потратил, убеждая себя, что желаемое и есть действительное?! Что останется после меня?! В лучшем случае две-три повести в журналах, которые затеряются в пыли библиотек, груда рукописей да полупустая