Тайна всех - Владислав Валентинович Петров

— Пусть так. Но время твое истекло. Ты убил свое прошлое, и будущего у тебя быть не может.

Я был уверен: она сейчас растворится, развеется в воздухе. Я шагнул к ней и задел стул, оказавшийся между нами. Стул не покачнулся. Моя рука прошла сквозь него.

«Все. Конец», — осознал я и в последнем страхе закричал:

— Я не виноват! Не виноват!

Откуда-то сверху мне под ноги слетел измятый лист с обожженными краями. По потолку зазмеилась трещина, перешла на стену, и от нее паутинным узором пошли другие трещины. Посыпалась штукатурка. Поползли обои, разворачиваясь пыльными лепестками. Стена за спиной закачалась и рухнула. И все это — без звука.

Ира стояла молча, не двигаясь. Я бросился мимо нее в коридор. Дверь раскачивалась на одной петле, и за нею ничего не было. Не было лестничной площадки, квартиры напротив, лестницы. Ничего. И там, где за стеной полагалось быть городу и людям, тоже ничего не было. И неба не было. Впереди, сверху, снизу — пустота, пронзительно ясная, уходящая в бесконечность пустота...»

Шеин пропал пятнадцать лет назад. Даже милиция не искала его. Тогда же был снесен дом, в котором жил Шеин. На его месте разбили парк.

ТАЙНА ВСЕХ

Ночь прошла беспокойно. Боли не было, но тягостное ее предощущение будоражило сознание. Одни и те же мысли, пустые и незначительные, вроде той, что зря летом выкрасил балкон в зеленый, когда надо бы в голубой, медленно сползали в глубину бездонной воронки, чтобы через минуту-другую возникнуть снова.

Юрий Сергеевич не желал признаться, что сам цепляется за эти мысли-мыслишки, словно надеясь загородиться ими от главной мысли, простой и страшной, под знаком которой существовал в последние недели. Жизнь оборвалась, когда он, обманув бдительность медсестры, заглянул в свою историю болезни. Не в ту, что сфабриковали специально для него, а в настоящую, с приговором ясным и четким, обжаловать который можно разве что у Господа Бога. Поначалу он совсем не испугался, только удивился своей наивности. Он угодил в больницу с внутренним кровотечением и, когда ему сказали, что виной всему полип, без опасений лег на стол. А они вскрыли и зашили. Неоперабельный рак. И точка.

Наташе, с которой вот уже шестой год жили вместе, он ничего не сказал — так и обманывали друг друга. Выговорился сыну, когда тот приезжал по делам, в командировку. Сын расстроился, полночи прокурил на кухне, а утром предложил ехать с собой — обещал определить в хорошую столичную клинику. Юрий Сергеевич отказался. Не то чтобы не верил в возможности сына — наоборот, знал: сын, если обещает, сделает, — но ехать в неизвестность не хотел. Представить было жутко себя среди чужих, жалким и беспомощным. Да и сын, как ни крути, — почти чужой. «Лучше дома», — сказал тогда Юрий Сергеевич. Что именно «лучше дома» он не договорил, а сын отвернул лицо и спросил что-то ненужное. Юрий Сергеевич поспешно ответил, и они долго обсуждали это ненужное и лживое.

После партизанской вылазки с историей болезни жизнь Юрия Сергеевича, доселе выверенная и целесообразная, превратилась в цепь совершенно необязательных событий. Он лишился душевного равновесия, не получив взамен ничего, кроме страшного и бесполезного знания. Нет, что спорить: человеку необходимо знать свой срок, чтобы успеть подвести итоги. Но подведение его итогов не заняло много времени. Он вспомнил и обдумал все, что захотел вспомнить и обдумать, сложил в коробку из-под ботинок письма и фотографии, перехватил резиночкой квитанции денежных переводов, которые когда-то посылал жене и сыну, и опустил в ту же коробку, заплатил вперед за квартиру и свет, чтобы Наташе не суетиться, если он сляжет внезапно, и, как бы обрубив всем этим концы, остался беззащитен перед судьбой. Впрочем, самое важное и очевидное он, как водится, забыл и вспоминал постепенно, по мере неспешного круговорота в темной глубине бездонной воронки.

Биографию он имел самую обыкновенную, скучную — единственный крутой поворот случился в ней давным-давно и не по его воле. В сорок шестом, после демобилизации, он брякнул под рюмку что-то политически вредное и через соответствующее учреждение оказался в замшелом далеке. В сущности, ему повезло: конвейер учреждения на нем пробуксовал и наказание ограничилось ссылкой с туманными сроками. Юрий Сергеевич определился счетоводом на мыловаренный завод, и даже сумел вызвать к себе жену, но жена (наедине называл ее «моя декабристочка») в захолустье не прижилась, через год с небольшим уехала. И сына, едва головку научился держать сын, с собой увезла. Только взрослым и увидел он сына. Мог, конечно, и раньше, но жена подала на развод и вскоре вышла замуж, вот и получилось, что возвращаться после реабилитации было некуда.

Никого не любил, кроме жены. А Наташа... Человеку невозможно одному. Он долго взвешивал, пока не решился.

И не ошибся. Эх, Наташа! Тихая, бесхитростная, все понимает, а терпит: и характер его паршивый терпит, и столичного сына терпит, и убиваться будет, когда одна останется. А сына не любит, крепко не любит. Когда сын приезжает — а приезжает часто, как автозавод строить начали, — забивается Наташа в угол и слова из нее не вытянешь. Или стесняется? Неопределенности своего положения, платьев своих выцветших... А новые покупать отказывается: мне, Юра, и так хорошо. А что хорошего?

Первое время, вернувшись из больницы, Юрии Сергеевич жил в напряженном ожидании. Чего — он и сам толком не мог объяснить; ему казалось, должно произойти нечто экстраординарное, сродни катастрофическому землетрясению. Но ничего такого не происходило, часы и дни утомительно походили один на другой, стекали, как капли из неисправного крана. Ожидание, поначалу полное эмоций и как будто бы смысла, мало-помалу превратилось в тягучую тоску. В молодости он относится к смерти без должного пиетета, почти весело. Теперь же с ужасом за свое достоинство осознавал, что боится умереть — до постоянно липких ладоней, до совершенной потери самоконтроля. Боится и ничего не может с собой поделать.

Боль пришла с рассветом. Далекая, вроде и не боль вовсе, а лишь напоминание о ней. Всю ночь Юрий Сергеевич мысленно выстукивал каждую клеточку своего тела, замирал, вслушиваясь, и сейчас подумал, что сам материализовал предчувствие. Боли нет — он придумал ее, знал, где она может появиться, ждал ее, и она пришла. Забыть про боль — и она уйдет.

А боль росла, не поддаваясь ему. Она склизкой медузой ворочалась в худом, еще крепком теле, дразнила его — пряталась,