Тайна всех - Владислав Валентинович Петров

Хорошо, что есть Наташа. Не придется в больнице... Опять, как тогда в разговоре с сыном, Юрий Сергеевич побоялся назвать предстоящее. И устыдился своей расчетливости, даже приподнял голову над подушкой, огляделся в поисках того, кто мог бы распознать его мысли. Но в сумрачной, по-спартански обставленной комнате он был один — Наташа ушла на ночное дежурство.

Он представил, как Наташа дремлет подле лампы, заключенной в розовый абажур, и ощутил острую вину перед ней. Ни в чем конкретно, а все ж виноват... Горько.

К приходу Наташи встал, закурил. Бросил в больнице, давно хотел бросить, да что теперь? Убрал постель, почистил зубы. Показалось, что распух язык, с трудом заставил себя не рассматривать его в зеркало. Сходил за молоком. Наверх поднимался медленно, с передышками, пытаясь унять взбесившееся сердце. Долго возился с ключами. Чепуха все это, сказал себе. Это не сердце, это страх. Не с болью надо бороться, а со страхом! Последняя мысль облеклась чуть ли не в афоризм, и это ему понравилось. Он поставил кипятиться молоко, походил по комнате. Вытащил книгу с полки, но не раскрыл. Скользнул взглядом по фотографии сына. Сын был снят с семьей. Обещал внука привезти, но уже, конечно, не привезет. Не чувствовал Юрий Сергеевич себя дедом.

А боль не отпускала. Она обрела сходство с человеком, гадким, подлым по-мелкому, но таким вертким, что не уличишь ни в чем — все перетряхнет по-своему, вывернет наизнанку, и сам виноват окажешься. Такого можно только силой, на кулаках, но как быть, если он тебя сильнее?

Пришла Наташа, захлопотала. Спросила: как спал? Ответил: нормально. Молча поели. Уговорил ее прилечь, муторно было от этого молчания вдвоем. И прежде особых разговоров не вели, но сейчас — иное. Лучше уж одному.

Снова потянулся за сигаретой. Прикуривая, заметил, как дрожат руки. Поднял ладонь к лицу, попробовал зафиксировать непослушные пальцы, но только усилил дрожь. Как там советуют йоги: расслабиться, ощутить себя малой песчинкой, но частью Вселенной и слиться с мирозданием? И тогда прана, живительная энергия всего сущего, вольется в тело...

Так было в брошюре, которую Наташа приносила с работы, — в их женском коллективе боролись с помощью йоги против лишнего веса. Юрий Сергеевич из интереса прочел, теперь вспомнилось. Он опустил руки вдоль тела, зажмурился, постоял немного в темноте, стараясь дышать глубоко и ровно. В самом деле стало легче. Красиво: Вселенная бессмертна и бессмертны песчинки в ней, и потому смерть — не прыжок в пропасть, а шаг на мост. Умереть — значит не исчезнуть, а просто перейти в иное состояние и быть. Вселенная — единый организм (Юрий Сергеевич не помнил, где вычитал это определение, оно ему очень нравилось). Где-то у звезд тоже живут люди. Неужели болеют, умирают? Через йогов и марсиан он вернулся все к тому же — к своей боли.

На войне смерть не была такой страшной, как теперь. Там случалось одолеть, обмануть ее. Дурак! Ничего он не понимал: смерть, которую можно свалить прямой наводкой, — не настоящая смерть. Лишь беззащитным, никому не нужным стариком он начал что-то понимать и душу теперь готов заложить, чтобы заткнуть тот неисправный кран, подольше сохранить в нем живительную влагу.

Под дверь просунулась газета, зашуршала по полу, распрямляясь. Роза-почтальонша двадцать лет опускала почту в ящик на первом этаже, а после операции стала подниматься наверх. Значит, знает про боль. Боль — так незаметно для себя назвал он свою болезнь. Словно шаман, прячущийся за иносказанием во время камлания.

Юрий Сергеевич тяжело поднялся, нагнулся за газетой — и жгучие щупальца прожгли его изнутри, нестерпимо яркий свет ударил по глазам; он ослеп от этого света.

— Юра, обопрись на меня! Юра! — услышал он голос Наташи. Слепота на миг отступила, и он увидел, что стоит, привалившись к стене. Хотел сказать, чтобы Наташа отошла в сторону, не трогала его, но накатила тошнота.

Потом он лежал в постели и плакал от боли и унижения. Наташа сидела рядом, гладила его по руке.

— Не надо меня в больницу, ладно? — попросил он.

— Ни о чем не думай. Я уколы тебе буду делать. Все будет хорошо.

Все будет хорошо... Что — хорошо? Пожалел себя так, что не сдержаться. Но все-таки унял готовые заплясать губы, впился ногтями в Наташину ладонь. По тому, как напряглась ее рука, понял: ей больно. И еще — вдруг — осознал, что хочет сделать ей больно. Он ненавидел ее сейчас. Все будет хорошо...

— Ты поплачь, поплачь, — сказала Наташа, не высвобождая руки.

Он выругался — хрипло, пустив петуха, — и ослабил хватку...

К вечеру боль как бы отстранилась от него, болеть не перестало, но с ней, такой, вполне можно было сосуществовать. После чая решили выйти на балкон подышать свежим воздухом. Наташа принесла пальто, накинула ему на плечи. Конец февраля выдался необычайно теплым, стучала капель. По низкому звездному небу спешил спутник.

— Есть там жизнь, а? — подняв глаза кверху, сказал Юрий Сергеевич. — На днях один писатель по телевизору выступал. Ежели прилетят, говорит, пусть носа не суют дальше Плутона, сидят там и ждут, пока мы на встречу не явимся, а не явимся, пускай убираются восвояси и прилетают снова, когда мы дозреем до такого общения. Ты знаешь, я с ним согласился. А потом подумал: они тоже люди, раз долетели. Ну другие они, ну крылья у них или там коленки вовнутрь... Не верю, что они нас в микроскоп разглядывать станут. Вот представь: человечество должно погибнуть, а они могут помочь, спасти. Или пусть даже не все человечество, а один человек. Неужели отказаться?

Он не ждал ответа, но Наташа съежилась — плохо понимала его и боялась сказать невпопад. Юрий Сергеевич собрался и — как выдохнул:

— Как ты думаешь, сколько мне осталось? Месяц? Полгода? Если в начальной стадии, каждого третьего спасают. Но пока каждого первого научатся... А они, может быть, уже изобрели что-то против этого, ну там какую-нибудь перестройку молекулярной структуры... Представляешь? Прилетают, всем больным по укольчику пониже спины и гуляй губерния...

Жалкая вышла шутка. Он понял это и растерянно замолчал. Наташа заплакала беззвучно. Так и стояли без слои, пока не поднялся ветер.

Ночью, лежа в постели, Юрий Сергеевич опять вспомнил о йогах, потом перескочил на кришнаитов — сын впечатлил его рассказом, как поют кришнаиты в столичных