Тайна всех - Владислав Валентинович Петров

Из дремы его вытащила боль — опять в брюхе расправились безжалостные щупальца. Электричка остановилась. Внизу, под окном, у опоры платформы, с банкой, наполненной темным и маслянистым, широко улыбался сморщенным личиком маленький человек в грязной ушанке. Юрию Сергеевичу показалось, что улыбка адресована ему, и он кивнул в ответ. Человек отвернулся, плеснул из банки в основание опоры и бросил туда горящую спичку. Взметнулось пламя, из него — ах, там нора, догадался Юрий Сергеевич, — выскочили две крысы. Одна, визжа, закаталась между шпалами, и человек добил ее ударом сапога. Другая проскочила под платформой, выбежала с противоположной ее стороны и понеслась, одержимая жаждой жизни, по нетронутому снегу. Страшное, странное, неземное зрелище, которое выдержит не всякая человеческая душа. Крыса прыгала, и сила прыжков оказывалась такова, что своим малым весом она пробивала корку слежавшегося снега, проваливалась, но вновь выпрыгивала из снежного небытия, исчезала и появлялась опять.

Картинка сдвинулась. Юрии Сергеевич вжался лицом в стекло. Платформа, человек с банкой, раздавленная крыса на шпалах и другая крыса, живая, взлетающая над снежной гладью, — все отошло от него. Он откинулся на скамью. Спустя мгновение боль скрючила его. Он прилег на жесткое дерево, поджал колени к подбородку — точно, как накануне ночью.

Боль пронзила его насквозь, появилась всюду. Как бы желая оттолкнуть ее, он вытянулся струной — выбросил ноги в проход, но сразу вернулся в прежнее положение. Между двумя этими мгновенными движениями в видеоряд его памяти впечатались затылки сидящих спиной к нему людей. Он не выдержал и громко застонал, привлекая к себе внимание.

Он закрыл глаза и открыл их уже после укола в медпункте какого-то вокзала. Нет, он был в сознании и даже отвечал на вопросы, и шапку придерживал, которую кто-то, добрый, положил ему на грудь. Он был в сознании, но ничего не воспринимал, кроме боли. Его повезли на «скорой» в больницу и там сделали еще укол. Боль притупилась, присмирела — как будто устала. Юрий Сергеевич отключился, но не заснул, как могло показаться, — он просто стал думать о своем.

Медленно его мысль заскользила к Наташе. Он вспомнил, как стояли вчера на балконе, смотрели на звездное небо, и следом за этим — почему-то крысу, несущуюся в снежной пыли. Вяло удивился, что не испытывает отвращения к этакой гадости. Ну да: и он, и крыса суть песчинки мироздания. И те люди, что ждут у Плутона, — тоже. Это даже хорошо, что у них ангельские крылья. Они могут помочь, наверняка могут... И они не ждут, пока их позовут, они уже летят, летят к нему, опаляя космос малиновым факелом двигателя своего немыслимого корабля. И радостно знать, что они, такие удивительные, несутся к нему на помощь... Но факел вдруг вспыхнул особенно ярко и обратился засевшей в брюхе громадной красно-серой медузой с длинными щупальцами, которые лучами разошлись под кожей от операционного шва.

Ощущение реальности вернулось к нему. Он застонал, заскреб пальцами простыню. Лежал так долго — стонал и скреб пальцами. Никто не подходил к нему. Сосед предложил снотворное. «Отличное снотворное, импортное, быка свалит», — сказал сосед. Он принял таблетку, но сна не дождался. Под утро наконец сделали укол. Он забылся, а когда очнулся, увидел над собой Наташу.

— Я быстро поехала. Как сообщили, так и поехала. Приехала, а ты спишь, — сказала она.

Он кивнул — чуть двинул подбородком, опасаясь потревожить медузу. Он лежал в жарко натопленной палате сельской больницы. За окном торчали хилые прутья кустарника и сыпал крупный снег.

— Наломал я дров, — сказал он.

Наташа улыбнулась. Он понял: не расслышала.

— Наломал я дров! — повторил он громко.

— Ничего, Юра. Все хорошо, хорошо будет, — сказала Наташа и осеклась, испугалась своей обычной и всегда нечаянной бестактности.

Он заметил ее испуг, сделал знак рукой: пустое.

— На станции, когда ехал... путеец хотел крыс сжечь, соляркой их облил, но одна спаслась. Наверное, спаслась... Тут ответ есть, Наташа! Ты не спрашивай ничего, если не поняла. Я не брежу. Тут точно ответ есть! Все мы: и ты, и я, и крыса эта, и те, что, может быть, у Плутона ждут, — одно целое.

Над тумбочкой справа взошло круглое в оспинках лицо.

— Крысы здесь ночами под полом шур-шур, шур-шур... Эпидемстанция их потравила, они повоняли, а через пару дней новые пришли.

— Не о том я! — с досадой отмахнулся Юрий Сергеевич, чувствуя неожиданный прилив сил. — Я о том, что все мы ниточками связаны, в единый клубок спутаны, все живое соединено непостижимыми узами.

Так и сказал: непостижимыми узами. Вырвалось случайно, но тотчас ему понравилось. Как верно: непостижимые узы! Философы, конечно, все эти связи-ниточки давно постигли и для них его рассуждения банальность несусветная, но разве это важно?

— Узы? С крысами? А как насчет людей? — сказал круглолицый. — Ты кряхтел всю ночь, а кто помог тебе? В коридоре плакат висит: «Уничтожайте грызунов — переносчиков заболеваний!» Там детишки бегут от крысы. А вырастут эти детишки и крысу в огонь, и друг дружку будут жрать почище твоих грызунов.

— А ты жрал?

— И я жрал, и ты жрал. И оба еще жрать будем.

— Нет, я не жрал! — после долгой паузы сказал Юрий Сергеевич. — И не буду уже. Рак у меня, узлы по всему телу пошли. Везде, наверное, метастазы. Умру через месяц.

Он поразился тому, как просто сказал это. Сосед издал в ответ непонятный, кряканью подобный звук, сел на кровати, неловко клонясь набок. Юрий Сергеевич отвернул от него лицо. Наташа гладила ему руку нежно, едва касаясь. Подумал: хорошо, что не вмешалась; и укорил себя, что последними словами бил на жалость.

— Ошибаются они, — изменившимся голосом заговорил сосед. — Мне врачиха ОРЗ записала, а была двусторонняя пневмония. Кололи и заразу занесли. — Он бережно провел рукой по ягодице, которую держал на весу. — Шишка гнойная вылезла с кулак, два раза уже резали и еще обещают.

— Пошел ты! — вдруг четко — раздельно каждый слог — сказал Юрий Сергеевич, но тут же поправился: — Извини, не обижайся. Болит очень.

Он солгал: болело терпимо. Наташа по-прежнему не выпускала его руки. Не успею ее прописать, подумал он. Правильно, что извинился. Легче крысе умиляться, чем по-человечески говорить с человеком. То, что извинился, усилило в нем сознание своей правоты. Он успокоился,