Тайна всех - Владислав Валентинович Петров

«скорая». А потом он возьмет отпуск и после него появится в редакции только для сдачи дел. Не будь к нему так суров. Он несчастный, давно потерявший себя человек. Его один раз напугали в тридцать седьмом, когда забирали отца, и ему хватило. Он прожил мучительно бесполезную жизнь. Толя простил бы его...

— Кто-то не должен прощать, чтобы такие, как Толя, оставались жить. За все надо платить.

— И все-таки Толя простил бы...

— Вряд ли. Но возможно, понял бы.

— Мне нравится, как ты думаешь, но понимать ты будешь иначе, чем я. Ты жестче.

— Нет. Но время мое — другое.

— Я могу еще чем-то помочь тебе?

— Я сам. Необходимо во всем разобраться самому.

— Тогда помоги мне ты. Побудь сегодня вечером со мной. Все-таки страшно...

Все едут поминать Толю к нему домой, а мы прощаемся. Ребята недоумевают, но Толя понял бы...

Выходим из машины возле редакции. Падает крупный снег. Темнеет.

— Уже скоро, — говорит Пониматель. — Тебе покажется, что я умираю, но это неправда. Это все равно, что сбросить старую оболочку... У тебя есть двушка?

— Что?! — Его вопрос звучит так неуместно, что я не сразу соображаю, о чем это он.

— Двушка. Двухкопеечная монета.

— Позвонить можно из редакции.

— Мне нужно отсюда. Ты иди, я поднимусь следом.

Вхожу в лифт, а он направляется к телефону-автомату в вестибюле. Двери лифта закрываются. Кажется, что сейчас, когда они откроются, я проснусь.

Но нет. Редакционный коридор. Пустой и полутемный. Жизнь начинается заново. Я — пониматель?

Захожу к себе. Включаю лампу на столе.

Жизнь начинается заново. Я еще не пониматель, но я должен им стать. Это — долг. Перед Толей, чью жизнесмерть нам предстоит продолжать. Перед героем, поднявшимся на пулемет. Перед Шуриком — как я хочу, чтобы он не передумал назавтра. Перед Понимателем. Перед Амираном, Ирой, Валерией, Галей, Олегом, перед женой. Перед Толиной дочкой. Перед людьми, для которых пока еще заяц, выбежавший на дорогу, важнее простых человечьих слов.

Шаги в коридоре. Это Пониматель.

— Вот и все, — улыбается он. — Ты не огорчайся, тут нет ничего печального. Прислушайся, звезды смеются. Ну же, ну!

И я слышу тихий перезвон.

— У тебя будут звезды, которые умеют смеяться. Как будто я подарил тебе целую кучу бубенцов. Прислушивайся к ним, когда будешь писать.

— Я не могу писать и писать не буду. Я пишу искренне, но пишу ложь. Я не знаю, в чем она, но она есть.

— Ты пишешь правду. Ложь была в тебе самом. Но теперь все пойдет на лад. Почаще запрокидывай голову. Звезды не лгут. Взгляни: они смотрят на нас.

Я вглядываюсь в темное снежное небо.

— Вон, вон она, видишь — восходит, — вдруг кричит Пониматель. — Это она, она!..

Лицо его горит, глаза широко раскрыты.

— Это она... она... — повторяет он. — Верь: Моцарт не умирает, он всегда возвращается. Слепота еще не конец. Можно выжечь глаза, но душу убить нельзя. Экзюпери вернется. Я вернусь. Она восходит, восходит...

Я вижу восходящую звезду. И около нее множество других звезд. Они перемигиваются, они смеются, как бубенчики на колпаке у мудрого и грустного шута.

Звонит телефон. Я не подхожу. Звонит долго. Умолкает. Снова звонит.

Звезда восходит над миром.

— Сними трубку, — говорит Пониматель.

Голос жены:

— Проходила мимо, смотрю — свет. Неужели, думаю, вернулся? Я внизу, меня вахтер не пускает.

— Я не...

Пониматель бьет по рычажку.

— Иди! — кричит он. Глаза его безумны.

— Иди, — просит он тихо, еле слышно.

— Иди... — подталкивает он меня к выходу.

А звезда восходит над миром.

— Иди. Так надо. Не забывай слушать звезды. У тебя родится сын, сделай его человеком. И Моцарт не умрет... Иди!

Жена стоит в вестибюле. Жалкая, неприбранная, из-под пальто выбился ворот домашнего халата.

— Проходила мимо, смотрю — окно у тебя горит. Вдруг, думаю, вернулся... О, Господи, что же я... Я... Он позвонил, сказал: тебя надо спасать. Сказал что-то странное, вроде: глаза слепы, искать надо сердцем. Я не поняла... Я знаю: ты не уезжал. Я видела некролог, так мог написать один ты... Он позвонил, он просил... Я плохая жена...

Она поворачивается к выходу.

— Подожди! — Я беру ее за руку.

— Подожди! — говорю я ей.

— У нас родится сын! — говорю я ей.

— Ты прости меня! — говорю я ей. — Ты прости меня... — шепчу я безысходно.

Она плачет. Беззвучно, закусив губу.

— Глупый!.. Какой ты глупый!.. — плачет она.

Стук, как выстрел, — вахтер уронил костыль.

— Там Пониматель, — говорю я ей. — Его звездочка... слышишь, звенят бубенцы?.. Ты подожди, ты только не уходи... Я должен быть с ним, и мне надо быть с ним... Ты только не уходи, только не уходи!..

Я не жду лифта. Я несусь наверх через три ступеньки.

Мне надо быть с ним.

РУКОПИСЬ БЫВШЕГО ЧЕЛОВЕКА

Эта рукопись пришла в журнал «***..» обычной почтой. Литсотрудник, поставленный разбирать «самотек», добросовестно прочитал ее и прикрепил к верхней странице бумажный квадратик, на котором размашисто написал: «Обыкн. любовн. треугольник, приправленный мистицизмом. Оч. скучно. Читатель этим объел». «Объел», вероятно, означало «объелся», но частице «ся» на квадратике не хватило места. Засим рукопись отправили в архив, но зарегистрирована там она не была, потому что обнаружилась пропажа конверта с фамилией и адресом автора. С полгода рукопись лежала просто так — вдруг объявится хозяин; края ее истрепались, и рядом с квадратиком расплылось большое жирное пятно. В конце концов во время редакционного субботника рукопись была вынесена к мусорным бакам и сожжена вместе с какими-то бланками, вышедшими из употребления в связи с внедрением новой формы бухгалтерской отчетности.

«...И все равно даже сейчас мне кажется, что Ира любила меня и Витька поступил нечестно, перебежав мне дорогу. Так это или нет — не важно. Мне хочется думать, что это так, приятно тешить себя мыслью, что все могло пойти иначе.

Витька Стрепетов, мой одноклассник, ничем выдающимся не отличался, но ходил во всеобщих любимцах. Есть такие люди: и внешность у них заурядная, и вроде бы ничего они не делают, чтобы нравиться, а все вокруг при их появлении впадают в телячий восторг. Вот и Витька, похоже, вытащил счастливый билет.