Фантастика 2026-90 - Василий Седой

если духи захватят и искрошат его душу, то управлять ими будет некому. На что будут способны два сошедших с ума призрака, скопившие колоссальную мощь? Нужно остановить все это сейчас, пока есть возможность удержать до сих пор живую и целую душу на самом краю. Не уничтожить средоточие зла, а разорвать ту петлю, которую судьба, промахнувшись, набросила на шею отчаявшегося юноши.

Ведь эта петля с самого начала была предназначена ему — лишенному голоса и имени монаху. Не хочется даже думать, что стало причиной его постыдного поражения: собственная доверчивость, глупость или неудачи, преследующие его на каждом шагу. Все это в прошлом; пора выйти из-за чужих спин.

Оставалось лишь узнать, насколько полно Юкаю удалось воплотить в жизнь свои безумные идеи.

Дворец все так же возвышался над городом. Наверняка и он уже не раз перестроен, однако издали все виделось монаху ровно так, как в юности. Воин без особых амбиций, не безродный, но и не влиятельный — куда ему еще было податься, не имея никаких талантов или цепкого ума?

Воспоминания нахлынули приливной волной, и больше не было сил держать их в узде. Монах замер, глядя на величественное сооружение. В глазах его отражалось само время.

При старом императоре Ду воевали много, но и армия была в полном порядке. Зубами выгрызая себе путь на самый верх, правитель не забывал о тех, кто помогал ему. При нем титул маршала перешел к Ши Ченъяну, уже опытному воину. Маршал был известен не столько сам по себе, сколько благодаря своей жене, урожденной госпоже Юй. Воспитанная во влиятельной и сильной семье, утонченная и хрупкая госпожа родила маршалу наследника, оставила ребенка на попечение нянек и встала в строй рядом с мужем.

Во все времена существовали своевольные девушки, мечтающие о воинской славе. Многие из них шли к своей цели через многочисленные препятствия и лишения, однако никогда еще благородная девушка не меняла свою судьбу столь резко.

Воительницей девушка не стала, однако обузой тоже не была. Решительно отказавшись покидать войско без мужа, она училась защищаться; сгибалась под тяжестью самого легкого доспеха, сменила повозку на норовистого коня, однако ни слова жалобы не произнесла. Быть может, за закрытыми дверями сыпались обвинения и проливались слезы, но в глазах каждого солдата чета Ши была едина и неразрушима, как скала.

Когда монах был лишь воодушевленным юнцом, только-только принесшим клятву и получившим первое оружие, в империи началась охота за предыдущим правящим родом. Среброглазых жителей загоняли, как диких зверей в ловчие ямы. Маршал хмурился, но мало кто знал, какие слова произносились им в стенах многочисленных дворцовых кабинетов или за пологом походного шатра.

Едва познавший вкус первых битв юнец оставался слишком незначительным и незаметным. Он не смел на маршала и взгляд поднять, а при виде императора Ду и вовсе готов был рухнуть на землю. О делах таких высокородных господ он и думать не желал.

Память бывает причудлива: отбирает лица дорогих людей и важные разговоры, а взамен оставляет слова бестолковой песни, которую ребенком распевал во все горло, или случайного незнакомца в причудливом платье. Память монаха накрепко удержала в себе день, когда он впервые смог посмотреть на императора; день, когда ему стало страшно не смотреть, а опустить глаза.

С десятком таких же неопытных юношей их послали в небольшую деревню, куда и добраться было сложно. Узкие тропинки петляли, уводя то в глубины леса, то на каменистые холмы. Ходили слухи, что там скрылись две семьи среброглазых, но даже сейчас монах так и не мог вспомнить, откуда же расползались сплетни. Не то торговцы, раз в неделю заезжавшие в эти дикие места, не то кто-то из местных донес на пугливых беглецов, надеясь получить награду…

Капитан все никак не давал команду начать обыскивать дома, и солдаты прятались в густых зарослях. Коней пришлось оставить в лесу и добираться пешком, путаясь в длинной траве и отбиваясь от жужжащих вокруг насекомых. В той деревне тоже полно было крыс, и по улицам они сновали безо всякого страха, а вот коты не показывались.

Покрытая потом кожа саднила и чесалась, расцарапанные укусы горели огнем, а день медленно клонился к ночи. Два десятка убогих домов в медленно сгущающихся голубоватых сумерках выглядели совсем заброшенными.

Всю ночь пришлось им неподвижно провести в траве, прежде чем земля едва заметно задрожала. Стук копыт разносился над деревней, и всадники не пытались скрыть своего присутствия; присмотревшись, капитан поднялся во весь рост и бросился наперерез.

Из домов начали выглядывать люди. Всадники промчались по единственной улице, вздымая пыль: породистые кони хрипели, а украшения на сбруе сияли в солнечных лучах бесчисленными драгоценными камнями.

Сам император Ду ехал впереди на великолепном коне и с гримасой отвращения осматривал дома. Вся массивная рослая фигура его источала только негодование и ярость.

— Если она здесь, запорю прямо на этой дороге, — мрачно пообещал он. Голос у него был хриплым и сорванным; монаху тогда показалось, что похож он на воронье карканье и никакого величия в нем нет. — Выродков ищите и режьте, ее тащите ко мне.

— Вряд ли она окажется здесь, — прохладно заметил Ши Ченъян. Лицо его было спокойно, но маршал то и дело бросал короткие обеспокоенные взгляды на императора. — До сих пор не удалось доказать, ушла ли она с ними или сбежала в одиночку. Восемнадцать лет прошло. Она могла погибнуть.

— Нет! — зарычал император. Крупный светлый конь, чувствуя злость своего хозяина, испуганно заржал. — Восемнадцать, двадцать — какая разница!

Госпожа Юй держалась позади мужа безмолвной тенью, но и на ее лице было написано беспокойство.

— Младшая принцесса не стала бы жить в таком месте, — пожал плечами маршал, но правитель Ду лишь отмахнулся от его слов.

Солдаты обыскали дома. Среброглазые потомки рода Ху прятались по погребам и ветхим пристройкам, но жители, завидев вооруженных людей, сами указывали места и даже вытаскивали чужаков из самых темных углов. Никому не хотелось ради них распрощаться с жизнью.

Беглецов согнали в кучу посреди улицы, тесня конями. Из-под копыт поднималась тонкая песчаная взвесь, оседая на волосах и коже.

Семеро замотанных в лохмотья тощих фигур сбились в дрожащий ком, окруженные молчаливыми солдатами. Три женщины, подросток, угловатая девушка, держащая на руках младенца, и совсем еще девчонка лет десяти-двенадцати на вид; она одна не прятала глаз, глядя на императора с ненавистью. Одна из женщин в бесполезной попытке защитить задвинула девочку себе за спину и холодно выпрямилась.

Вспоминая себя прежнего, монах мог только горько рассмеяться, глядя на преисполненного надежд юного воина. Тогда