Волны и джунгли - Джин Родман Вулф

Уверен, такелаж Взморник, как сумела, привела в порядок, после чего они с Малышом попробовали подняться на шлюпе обратно вверх по реке, но в Пахароку пришли слишком поздно, если пришли вообще. Теперь-то она воротилась в море, за что я даже не подумаю упрекнуть ее хоть словцом…

Все, хватит. Довольно. Тот самый ингуми, ударив меня, располосовал мне когтями щеку. После этого наши спутники разом все поняли, а Жила заколол его собственными руками. Признаться, как выглядела смерть патеры Кетцаля, я позабыл, хотя мог бы поклясться, что помню все до мелочей, но сходство с человеком, с мужчиной, он после предсмертных судорог утратил не сразу.

Иллюзии вообще умирают последними… а мне пора. Пора прибавить этот листок к рукописи, а рукопись без промедления уложить в сумку. Прощай, Крапива! Прощайте все!

XV. Последние страницы

Какое право имею я после того, что написал минувшей ночью, вновь браться за перо? Положа руку на сердце, никакого, но все же добавлю кое-что – две-три страницы, не больше. Писать собираюсь, только пока мы в спокойных водах. Вечерне хочется самой брать рифы и управляться с рулем, и время для обучения сейчас самое подходящее. (Я делаю вид, будто не слежу за ней.)

Да, Вечерня со мной. Провела меня, точно мальчишку – затаилась на борту, в крохотной хижине, и не показывалась, пока Гаон не остался далеко позади.

– Хор-рошая девочка! – восклицает Орев.

– Хитрая девочка, – поправляю его я.

Что я задумал, она поняла сразу, как только я послал ее купить лодку, а на вопрос, каким образом, ответила: нужна б была лодка для разведчика, ты бы его самого за ней и отправил. Достойного возражения у меня не нашлось. Она оказалась права.

Лодку она приобрела после поисков владельца, с которым долго, отчаянно торговалась, а после еще позаботилась о всевозможных необходимых, на ее взгляд, в дороге вещах – одеялах и даже подушках, о запасе вина, о множестве простой пищи и о кухонной утвари. Ящика с песком для разведения огня у нас, правда, не было, однако, идя по Нади, мы всегда могли где-нибудь сойти на берег.

– Хор-рошая лодка! – каркает Орев каждые пару минут.

Да, так и есть: легкая, узкая (едва ли не чересчур узкая), прекрасно слушается руля – как раз для быстрого хода. Груза на борт, конечно, не взять, однако везти с собой пять десятков или сотню увесистых кип бумаги нам ни к чему. Малыша, Взморник, Крайта и меня с Жилой она бы не подняла, затонула, но сейчас нас всего трое, причем Ореву много места не требуется.

Представить себе не могу, как Крапива отнесется к Вечерне – и, кстати, ко мне, привезшему Вечерню домой, однако я очень рад, что она со мной. С полдюжины раз уже (что, на ее взгляд, совершенно излишне) объяснял ей, что Новым Вироном не правлю, а она отвечает: всю жизнь-де хотела стать крестьянской женой. Объяснил, что я не крестьянин, что крестьянствовать пробовал и прогорел, после чего нам с женой пришлось построить мельницу для выделки бумаги… а она говорит: это же даже лучше!

Что тут поделать? Что тут еще сказать?

Все это здорово напоминает, как Взморник объясняла Жиле, что она – моя «походная» жена. Ее слова потрясли его, как ничто в жизни, и сказанному ею я очень обрадовался, пусть даже пришел в ужас, представив себе, как Жила передаст все это Крапиве. О Иносущий, великий, загадочный бог за спиною всех прочих богов, снизойди к моей просьбе: пусть он однажды расскажет ей обо всем. Это ведь будет значить, что Жила добрался до дому…

Может, здесь боги попросту дальше от нас? А может, здесь, как полагал Жила, правят Прежние боги, божества Прежнего народа?

А может быть, здесь, на Синем, как уже многие, очень многие из нас начинают подумывать, богов нет вовсе? Возможно, Жила просто замышлял оконфузить меня – подобное он проделывал почти так же часто, как Крайт, и куда более умело – но, пусть даже так, вполне мог попасть в точку. Однажды Шелк сказал, что Иносущий настолько далек от нас, что постоянно находится позади нас и вместе с тем далеко впереди…

Впрочем, как и когда он говорил это, и говорил ли в действительности, я что-то не припоминаю, однако высказывание – вполне в его духе.

В Гаоне превыше всех прочих забав ценят конные скачки, и я посещал их, смотрел на скачущих наперегонки лошадей всякий раз, когда полагал, что меня ожидают увидеть среди зрителей. Взбороненная дорожка, по которой мчатся галопом лошади, имеет форму яйца, а посему нам, именитым зрителям, лучше всех видящим стартовую черту, лучше всех виден также и финиш. Если скачка кратка, лошади огибают галопом яйцо всего один раз, но в случае более продолжительных состязаний могут сделать и два, и три, и четыре, и даже пять кругов. Теперь представь себе скачки вечные, нескончаемые, причем по подобной дорожке бегут не лошади – мы, а наблюдают за нами боги. Кто из богов окажется к нам ближе всех? Нет, вовсе не тот, что виднеется впереди. Ближайшим окажется тот, которого мы только что миновали…

И к коему, пусть даже сами того не сознавая, бежим.

А что? Пожалуй, Шелку вполне могло прийти в голову нечто подобное.

Смотрел на небо. Наверное, лазурной синевы чище, ярче я не видел с тех самых пор, как оказался в Гаоне. Милостью Иносущего, в течение дня Зеленый и звезды (а также Круговорот) укрыты, затянуты этой неосязаемой лазурью, чтоб мы не могли выглядывать наружу.

Чтоб занимались обычными повседневными делами, ничего не страшась.

Пас в свое время употребил на то же самое твердый камень. Иносущий, как видишь, предпочитает синеву, позволяя нам выглянуть наружу, если ночь выдастся ясной, в этом-то и вся разница между ними.

С собою у нас имеются лесы, крючки, длинные тростниковые удилища, грузила, поплавки и даже рыболовный сак. Похоже, прежний хозяин пользовался лодкой в основном для рыбалки. Наживил крючок волоконцами мяса, отщипнутыми от купленного Вечерней куска, – посмотрим, что на него попадется.

– Да улыбнется тебе Блистательная Сцилла и все прочие боги, дочь моя, – так сказал я Вечерне минуту тому назад.

Сегодня сциллица, а я – снова виронский авгур, по крайней мере, на вид, избавившись от чалмы и укоротив волосы Чурой. В схолу я, правда, ни дня не ходил, но столько слышал о ней мальчишкой, что порой самому кажется, будто мне довелось проучиться там не менее