Волны и джунгли - Джин Родман Вулф

Отцу хотелось, чтоб я помогал ему в лавке, а после его смерти взял дело в свои руки. Я же намеревался заняться чем угодно, любым делом в круговороте, только не этим… однако теперь занимаюсь чем-то настолько схожим, словно папаше явил благосклонность один из богов.

Жилу я заставлял помогать мне на мельнице точно так же, как отец заставлял помогать с лавкой меня самого, а Жила в точности так же противился, обижался на меня. Ничего, Жила, вот подожди: придет время, и все это – шестерни, валы, молоты, лопасти, хлюпающие в огромном баке с полужидкой древесной кашицей, – к тебе вернется, и ты еще очень, очень порадуешься давнему знакомству с ними!

Отец мой остался в Вироне биться за генералиссиму Мяту. В жизни бы не поверил, что у него найдется хоть капля отваги. У него, каждое утро идущего в крохотную лавку на Солнечной улице, всякий раз надеясь выручить достаточно, чтоб прокормить семью и назавтра снова отправить в палестру строптивого старшего сына…

Неблагодарного, бестолкового старшего сына! Твердо уверенного, что труды отца не требуют храбрости вовсе.

Однако же воевать он, облысевший куда сильнее, чем я, при новеньком пулевом ружье за плечом, при жестком парусиновом патронташе, полном зарядов, на груди, отправлялся с улыбкой: должно быть, после всего, через что он прошел, война казалась ему делом проще простого. Перед тем как Хари Мау с друзьями увезли меня в Гаон, наши дороги снова пересеклись, и поначалу я даже не смог узнать его, но тут Квадрифонс шепнул:

– Все, что ты видишь, – годы. Смотри не на них, смотри, что за ними.

И я узнал его сразу же. Хотел было сказать: «Вот я и побывал на твоем месте, отец»… но знал, он наверняка ответит: «На моем месте, сынок, ты вскоре окажешься», – произнесет эти слова вслух или нет, оттого мне и не хватило храбрости на такое признание.

А ведь Вейзер предупреждал меня… предупреждал.

Трудись усердно, Жила! Работай как следует, с умом. Живи свободно, если сумеешь. Живи так, чтоб не было, как мне бывает порой, стыдно оглядываться назад на то, что сказал и сделал.

Твой дед не был героем. Был он из людей того сорта, что спали под дождем вместе со мною и Хари Мау среди ханьских болот, промокшие, вымотавшиеся, изголодавшиеся настолько, что тут уж не погеройствуешь. Не погеройствуешь… однако, стоило зазвенеть нашим трубам и загреметь ханьским литаврам, я собственными глазами увидел, как люди вроде него стреляют, досылают в патронник новый заряд и снова палят по врагу, и наступают, наступают, обгоняя знамя!

Со временем он женился во второй раз, завел новую семью. Теперь у меня имеются единокровные младшие братья, которых я никогда в жизни не видел.

Попалась! По-моему, рыбина очень даже ничего. Пропустил ей сквозь жабры длинную бечевку и отправил обратно в воду, как делается у нас на Ящерице.

В точности как поступил с синещуком, выгнанным Взморник из моря прямо на борт шлюпа.

Вспаханные поля, окружающие Гаон, позади, а стало быть, узнавания я могу не бояться: запряженных карабао телег на берегу не видать уже довольно давно. Нади здесь гораздо спокойнее, но отнюдь не сонна и не ленива. Здесь она вроде женщины, поющей за работой.

Вечерня держится середины реки, выбирает, где течение посильнее, берет то правей, то левей, наваливаясь всей невеликой тяжестью тела на кормовое весло.

– Хор-рошая лодка! – без устали повторяет Орев и, разумеется, прибавляет к сему: – Р-рыбьи головы?

Берега окаймлены лесами такой высоты, что я не могу разглядеть даже верхушек гор. Деревья вокруг достойны сравнения с лютыми, дикими деревьями Зеленого, хотя, возможно, дело лишь в том, что горные пики теряются в окутавшем их тумане. За миг до поимки рыбы я заметил нечто гораздо лучшее – скверволка, вышедшего к реке напиться.

Круговорот наш столь прекрасен, что мое жалкое серое перо умолкает от стыда, как только я пробую его описать.

Перо, кстати, точно такое же, как те, которые я увязывал пучками по тринадцать штук в отцовской лавке, стягивая каждый пучок крепко, однако не слишком туго, и завязывая мягкую, синего цвета бечевку красивым узлом. Жаль, не довелось мне взглянуть на пучок, из которого взято это, до того как Вечерня, разрезав бечевку, уложила перья в мой старенький, привезенный из Круговорота пенал.

Разумеется, точно такими же, как этот, пеналами мы торговали тоже. До сих пор помню, как, придя с отцом в тесный сарайчик мануфактуры, где их выделывали, наблюдал за парой работниц, мазавших клеем кожу и картонную основу футляра, а после укладывавших пеналы рядком в вощеные деревянные короба для просушки.

– Есть у нас и черные, и коричневые, – говорил нам хозяин мануфактуры, наниматель этих работниц, – а если угодно, выбирайте другой цвет, какой пожелаете, даже белый. Однако советую учитывать вот что: пенал как ни береги, без клякс дело не обойдется. Темные цвета лучше: на них чернильные пятна не так заметны.

Отец заказал черных (точно таких же, как тот, на котором сейчас пишу я), желтых и розовых. Мне подумалось, что он совершил несусветную глупость, однако желтые с розовыми кончились куда быстрее, раскупленные матерями младших девчушек из нашей палестры.

* * *

Отчего мы воюем, когда сей круговорот столь обширен? По-моему, дело в правителях. Правители поселений (как и я, правя Гаоном) там, в поселениях, и живут. Людей там множество, великое множество. И ферм вокруг много – не так много, но тоже немало. Люди, дома, домашний скот – то есть, по сути, наши рабы, хотя рабами мы скотину не называем…

(Впрочем, Мозг тоже не называет своего писаря рабом, и тех, кто таскал на мой шлюп его яблоки с мукой, никто не зовет рабами.)

Купля-продажа, купля-продажа… ими все мы и заняты, чересчур заняты, чтоб хоть разок взглянуть на деревья в лесу или на склоны гор. Будь мы мудрее, раздали бы правителям всех поселений по палке да ножу и сказали, что рады будем принять их назад после того, как они, на манер Орева, обогнут кругом весь круговорот…

Дерево или скверволка я описать еще могу, но описать Синий мне не под силу. Возможно, какой-нибудь поэт справился бы, а я не гожусь.

За неимением других занятий, кроме рыбалки да наблюдения за неторопливыми переменами в течении реки, я задумался о сыновьях, а в особенности о Крайте на посадочной шлюпке. Его изловили, заставили открыть рот, но я его спас и, после того