Волны и джунгли - Джин Родман Вулф

не сумел – поздно было. Тогда он пообещал мне, что нас с Жилой не станут выдаивать досуха… там, на Зеленом, у ингуми в рабстве тысячи человек, и кровь из них, пока раб способен трудиться и воевать, сосут лишь изредка.

Вечерня вздрогнула в моих объятиях.

– Крайт, умирая, объяснил, отчего у них так. Понимаешь, дать мне в руки власть над ними он вовсе не собирался. Уверен, в последние минуты жизни он ни о чем подобном даже не помышлял. Думал он только о том, что связало его со мной, а меня с ним… о соединивших нас кровных узах.

На это Вечерня, опять-таки, не ответила ничего.

– Я тоже долгое время не понимал, что он сделал. А понял бы, какие возможности открывает его секрет, пока мы с Жилой оставались на Зеленом, все могло бы обернуться иначе…

– Плакать – нет, – велел Орев, устроившийся у меня на колене.

– Прости. Не смог удержаться. Возможно… возможно, на самом деле я все осознал сразу же… но… Крайт только-только расстался с жизнью… и мне казалось, что я предаю… предаю его память. Потом-то понял, что да как, но поздно… и ощущение, будто я в каком-то смысле предаю Крайта, до сих пор не проходит, – вполголоса закончил я.

– Расскажи, – негромко промурлыкала Вечерня. – Расскажи все, муж мой, любимый, единственный. Сейчас же, сегодня же расскажи.

– Однажды я видел, как гаонцы охотились на барахтуров. Двое прятались в плетеном из лозы чучеле барахтура, а еще двое шли позади. Должно быть, пока Прежние не добрались до Зеленого, нечто подобное проделывали и ингуми… принимали облик зверей, на которых охотились, обмазывались испражнениями жертв, чтобы не распугать добычу собственным запахом, подражали их крикам, манере движения, а подобравшись как можно ближе, наносили удар…

Во время этого разговора ингуми подражали нашим, человеческим голосам, перекликаясь между собой в вышине. Пронзительные, протяжные, приглушенные далью, их крики внушали нешуточные опасения: что, если они тоже слышат меня?

– Если б мы только как следует заботились друг о друге… если бы все до единого искренне любили ближних, они вернулись бы в прежний вид. Да, мы все так же считали бы их жуткими, опасными тварями вроде крокодилов, обитающих в низовьях реки… но ничуть не страшнее.

– Это и есть тот самый секрет?

– Нет. Разумеется, нет.

Я знал: ингуми кружат над нами. Порой они снижались настолько, что в лицо веяло ветром, поднимаемым их крыльями. Решив, что они вполне могут подслушать все сказанное, я мысленно поклялся не забывать об этом, держать сию возможность в уме всякий раз, как соберусь раскрыть рот.

– Расскажи же о нем! – потребовала Вечерня.

– Нельзя. Вправду нельзя. Положение не позволяет. Они знают, что мне он известен, я это им доказал. Ты же – как им известно – в него не посвящена. Знаешь, где погребены остальные, но в чем состоит секрет, хранимый ими даже под страхом смерти, не знаешь. Таким образом, им нужна не твоя – моя смерть, хотя я и поклялся никому не раскрывать их секрета.

Вечерня начала возражать, но я заткнул ей рот поцелуем, а как только наши губы разъединились, добавил:

– Тебя им в сложившемся положении убивать незачем. Скорее наоборот: если они покончат с тобой вот так, без причины, я сочту себя вправе рассказать об их тайнах всем и каждому.

То была ложь, и, может статься, последняя… надеюсь, последняя моя ложь из многих, бессчетных тысяч.

Какое-то время мы пробовали уснуть, но мне никак не давали покоя ингуми, мелькавшие в небе, между нами и сияющим диском Зеленого, едва ли не каждый миг. Спустя час, а может, час с небольшим, я поднялся и окликнул их (обращаясь к Джали, Джугану и так далее), в надежде, что нам удастся прийти к некой договоренности и в результате нас пощадят. Увы, никто из них не откликнулся и не спустился к нашему костерку, как я ни приглашал их. Казалось, над нами их собралось уже около двух десятков.

В конце концов мы, бросив костер на произвол судьбы, перебрались назад в лодку и улеглись на дно, под крышу из соломенных жгутов. Вечерня тут же уснула, а я принялся молиться – не на коленях, как следовало бы, для этого хижина оказалась слишком низка, но лежа рядом с ней на спине. Время от времени я, прихватив азот, выбирался наружу, оглядывал небеса, нащупывал демона и уползал обратно, под крышу. Как ни устал (надо заметить, устал я, проспавший после полудня не больше часа, изрядно), а все же старался, силился убедить себя самого, будто каким-то неясным образом оберегаю нас – ее – от беды…

Сам, впрочем, прекрасно понимая, что это не так. Не вернувшись в Гаон сразу же, как только обнаружил ее на борту, я увлек Вечерню навстречу смертельной опасности, а сама она отказывалась расстаться со мной наотрез.

Спустя довольно долгое, как мне показалось, время – пожалуй, часа три, а то и четыре, я было задремал, но вдруг услышал собственный голос, себя самого, зовущего Малыша.

Решив, что видел сон, забывшийся сразу же по пробуждении, а во сне заговорил, я протер глаза и поднялся на четвереньки. Ингуми исчезли. Не представляю себе, каким образом я это понял, но тем не менее понял и даже нисколько не усомнился в собственной правоте.

Выбравшись из хижины, я обнаружил, что наш костерок еле-еле мерцает – не зная, куда смотреть, пожалуй, и не разглядишь. Орев тоже куда-то пропал, и я, заметив его исчезновение, испугался, не убит ли он кем-нибудь из ингуми.

На берегу вновь кто-то позвал Малыша, и на сей раз я понял: зовущий имеет в виду меня. О том, что меня порой называют «Шелк» или «Бивень», мне в тот момент даже не вспомнилось. Казалось, зовущий где-то неподалеку, а звал он меня куда настойчивее, чем Взморник, однако, окинув взглядом полосу мрака под ближайшими деревьями, я никого не заметил.

Спал я не сняв брюк, с азотом Гиацинт за брючным поясом, а еще взял с собою рубашку и черные ризы авгура, откопанные для меня Оливин в чьем-то давно позабытом чулане. Чулки, сапоги, кушак и расшитый самоцветами жилет оставил на месте. Задумался ненадолго, не прихватить ли кинжал с мечом, хотя и по сию пору чересчур слаб, чтоб управиться с ними, однако зов из лесу ясно давал понять: скорее, не трать время на пустяки! Спрыгнув в воду, я выбрел на берег и рысцой побежал через лес. Пенал, на котором я пишу, сбивчивая повесть о моем