Волны и джунгли - Джин Родман Вулф

Орев подгоняет, велит вставать и идти. Вскоре я так и сделаю. Возможно, мы заплутали. Не знаю. Все это время я старался держать курс на северо-запад – думаю, Новый Вирон как раз в той стороне, – и, полагаю, справлялся с этим неплохо.

* * *

Еще привал, на сей раз с ночлегом: уж очень удобна эта нора под корнями точно такого же (можешь не сомневаться) дерева, как на Зеленом… другими словами, из тех, что считаются среди нас очень большими. Писать буду, видимо, пока не стемнеет: бумаги осталось еще три (а, нет, четыре) листа. Однако темнеть начнет уже скоро, а разжечь костер мне нечем, да и готовить на нем, если б разжег, тоже нечего. Ел я в последний раз примерно в это же время два дня тому назад с Чотой, но голода отчего-то не чувствую – вот только лишиться сил опасаюсь всерьез.

Что ж, ладно. Если ингуми найдут меня здесь и прикончат на месте, значит, найдут и прикончат, и все дела.

Еще раз прощай, Крапива! Я любил и люблю тебя. Прощай, Жила, сынок! Да благословит тебя Иносущий, как благословляю я. В будущем, в предстоящие годы, помни отца, а нашу последнюю ссору забудь навсегда. Прощай, Копыто! Прощай, Шкура! Будьте хорошими мальчиками, слушайтесь мать, пока не вырастете, и почитайте, любите ее всегда.

Отыскал я его в лесу, сидящим во мраке под деревьями. Разглядеть не сумел – в такой темноте поди разгляди хоть что-то, – но опустился на землю рядом, примостил голову к нему на колени, и все тревоги мои как рукой сняло.

* * *

Прошло, по-моему, дня четыре, а может, и пять. В лесу я набрел на лачугу (не знаю, как ее еще называть). Хозяевами ее оказались двое детишек, причем они жили там совершенно одни, друг дружку называли Братиком и Сестренкой, а других имен, если у них таковые имелись, не помнили либо не знали вовсе. Мать они какое-то время назад схоронили и показали мне где.

Охотно приняв нас, они поделились с нами имевшейся в запасе пищей, хотя запасы их оказались крайне скудны. Питались они собранными в лесу, на манер Взморник, ягодами да фруктами, а Братик охотился с копьеметалкой на мелкую дичь. Поначалу они хотели убить Орева, но после он стал для них замечательным развлечением.

Одолженным у них ножом из острого осколка кремня я срезал подходящую палку и смастерил острогу наподобие той, с которой промышлял сын Он-Загонять-Овцы. Братик отвел меня к ручью, где они брали воду, и я сумел добыть для них немного рыбы.

– Стоять нужно смирно, не шевелясь, – предупредил я. – Не шуметь, не моргать даже глазом, а как только рыба подплывет совсем близко, бей. Стремительно, точно молния.

Наверное, дни моей собственной молниеносной быстроты давным-давно миновали, если вообще хоть когда-нибудь начинались. С первой попытки я промахнулся, и Братик, расхохотавшись (чем рассмешил и меня), умчался прочь. Вместо него к ручью вышла Сестренка, и под ее изумленным взглядом я, нанеся удар, вручил ей добычу, признанную нами обоими крупной, хотя в действительности насаженная на острогу рыба не отличалась величиной. Чуть ниже по течению нашелся замечательный обширный омут, где мне удалось добыть еще одну рыбу. Затем я отдал острогу Сестренке, и благодаря ей улов наш пополнился еще парой рыб, причем одна оказалась самой крупной из всех четырех. Вскоре Братик принес подбитую птицу величиной почти с Орева, и мы устроили настоящее пиршество.

Так мы и жили целые дни напролет. Как-то я срезал с затылка Сестренки прядь длинных темных волос, свил из них тонкий шнур и поставил на звериной тропе, указанной Братиком, силок, вспомнив, как то же самое не один год назад продемонстрировал Крапиве Жила, изловив силком нашего кота.

Вчера я, наконец, двинулся дальше, и ребятишки последовали за мной, но нынче утром ушли восвояси. Надеюсь, они доберутся до дома благополучно: если уж начистоту, я весьма опасался приманить к ним ингуми, хотя с той жуткой ночи у берега Нади не замечал поблизости ни одного.

Бумаги осталось совсем мало – считаные страницы.

* * *

Минувшей ночью мне снилось, как мы со Свином и Выжлецем, спасаясь от ливня, вбежали в заброшенный дом. Дом тот казался знакомым, и я, отправившись осмотреть комнаты, увидел в одной из них часы – по-моему, те самые, огромные, стоявшие в углу моей гаонской спальни. Стрелки показывали ровно двенадцать – полдень, это я знал точно, хотя за окнами царила непроглядная тьма. Стоило мне отвернуться, дверца часов отворилась, и изнутри шагнула в комнату Оливин.

– Это же здесь ты жил с… Это же здесь ты жил с Гиацинт, – сообщила она.

Тут рядом со мной, озаренная ярким солнцем, появилась сама Гиацинт. Вместе с нею мы принялись вырубать крапиву, разросшуюся вокруг мальв. Всего четырнадцати-пятнадцати лет от роду, Гиацинт уже поражала воображение красотой, однако я откуда-то знал, что она ужасно больна и вскоре умрет. Едва она улыбнулась мне, я проснулся и еще долгое время не мог думать ни о чем ином, кроме того, что Гиацинт мертва.

Но вот эти мысли поблекли, наваждение, пусть не совсем, отпустило, и я снова пишу, пишу эти строки при первых лучах солнца, пробивающихся сквозь листву.

* * *

Перечел большую часть написанного. Не все, но большую часть. О многом следовало бы написать поменьше, а кое о чем, наоборот, поподробнее. Взять хоть улыбку Хари Мау… как она озаряет его лицо, как он весел и бодр, хотя дела плохи и с каждым часом становятся все хуже!

Ни слова о первых днях войны, вплоть до тех пор, как меня ранили. Если о них хоть что-то и сказано, то крайне мало.

Ни слова по поводу сна о гневной, исполненной жажды мщения Сцилле, разговаривавшей в манере Орева, по поводу сна, от которого я пробудился с отчаянным, до смерти перепугавшим Братика с Сестренкой воплем:

– Окно! Окно! Окно!!!

Ни слова о схватке на борту посадочной шлюпки, при всех ее ужасах. Ингуми – и Крайт, и прочие – забаррикадировались в носу. Драться нам пришлось с теми, кто им по-прежнему верил, а таковых набралось около полудюжины… хотя в действительности, скорее, человек восемь-девять (некоторые колебались, держась то одной стороны, то другой). Пытались мы их урезонить, но убедили в своей правоте лишь двоих. В конце концов пришлось навалиться на них всеми силами, дабы они