Волны и джунгли - Джин Родман Вулф

Посох мне вытесал встречный лесоруб. Имя его помню по сию пору: звали этого лесоруба Куджино. По-моему, человека доброжелательнее, дружелюбнее к незнакомцам я не встречал за всю жизнь. Вдобавок он оказался первым человеческим существом, встреченным мною на протяжении нескольких дней, и посему встрече с ним я был очень рад. Помог ему нагрузить осла, а после попросил позволения воспользоваться его топором, чтоб вырубить себе посох (воспользоваться азотом я, хотя ему сообщать об этом, конечно, не стал, уже пробовал, но азот, как ни осторожничай, крушил дерево в щепки).

Нет, об этом он не пожелал даже слышать. Кто разбирается в посохах, во всевозможных тростях да палках лучше любого другого? Он, Куджино! В деревне, если кому нужен посох, всякий идет к нему, и только к нему, так что посох он для меня вырубит сам. Сам, лично, выберет дерево и должным образом его подтешет.

– Все для тебя, как раз для тебя! Жердина, как высока, где за нее ухватиться. Все! Ну-ка, встань прямо!

Измерил он меня и взглядом, и ладонью, и, наконец, топором, так что теперь я знаю: росту во мне – два топора Куджино и еще обушок.

– Высок! Высок!

(На самом деле я вовсе не так уж высок, или, во всяком случае, выдающимся ростом вовсе не отличаюсь.)

Склонив голову влево, Куджино коснулся толстым мозолистым указательным пальцем уголка губ. Уверен, мой друг с юга не выглядел даже в десять раз менее внушительно, размышляя над планом сражения.

– Так! Ясно! – объявил он, хлопнув в ладоши, да с таким звуком, точно ударил доской о доску.

Привязав его ослика (так и оставшегося нагруженным, бедолагу), мы несколько углубились в лес и подошли к высокому дереву, обвитому ползучей лозой толще моего запястья. Пара мощных ударов топора разрубила ее стебель в двух местах, а третий рассек толстую ветку у верхушки отрубленной части.

– Здоровая-то какая лоза! – заметил Куджино с такой гордостью, точно сам ее вырастил. – Крепкая, как я сам.

С этим он, согнув руку в локте, продемонстрировал мне мускулы, действительно оказавшиеся весьма впечатляющими.

– Крепкая, но не жесткая…

Оторвав отрубленную часть лозы от ствола дерева (должно быть, благодарившего избавителя всей сердцевиной), он напряг силы и попробовал переломить ее о колено.

– Гнется, видал? Гнется, а не ломается. Прочнее не сыщешь!

Я рискнул заметить, что с виду посох ужасно велик.

– Так это ж еще не все!

Могучие пальцы Куджино очистили стебель от пористой, точно пробка, коры, и каких-то полминуты спустя у меня в руках оказался посох с загнутой под прямым углом верхушкой, доходящей мне до подбородка, почти прямой и вдобавок гладкий, словно стекло.

Он и сейчас со мной. Сам посох принадлежит мне, однако его изогнутым навершием владеет Орев, сию минуту пеняющий мне на невнимание, укоризненно бормоча над ухом:

– Р-рыбьи головы? Р-рыбьи головы?

В ответ я указываю на реку: рыбачь, дескать, сам. Он умеет, я знаю. Я, конечно, поесть тоже не против, но подкрепиться, если найду чем, успею и после затени. Сейчас лучи солнца, миновавшего половину пути к горизонту, падают наземь косо, освещение для письма – удобнее не придумать, а воздух здесь, у реки, свеж, прохладен, и движение его даже бризом не назовешь. То есть паруса не наполнит, однако чернила высушит замечательно. Что может быть лучше?

Да, пока не забыл. Тут нужно отметить: на Зеленом у нас растения, вроде названного моим добрым другом Куджино лозой, назывались лианами. Зеленый – круговорот, сотворенный специально для деревьев, и деревья Зеленого успешно справились со всеми трудностями, кроме них.

Пожалуй, с некоторой натяжкой Зеленый можно даже назвать круговоротом, сотворенным деревьями, покрывающими его сплошь, повсеместно, за исключением голого камня горных вершин и утесов да полюсов (или как еще следует называть эти области льдов)… впрочем, деревья мало-помалу осваиваются и там.

В Круговороте у нас имелся Восточный полюс и полюс Западный – два громадных пилона, а между ними, от одного к другому, тянулось Длинное Солнце. Посему у нас здесь (и на Зеленом) тоже есть условный, вымышленный Западный полюс, к которому движется Короткое Солнце, и в равной мере условный Восточный полюс, от коего оно якобы начинает путь. Однако с посадочной шлюпки всякому видно, что в действительности дела обстоят совершенно не так. В действительности таких мест не существует. Более того, как бы нам ни хотелось считать эти разноцветные круговороты цилиндрическими, на деле они шарообразны, и каждый, можно сказать, обладает в той же мере условным полюсом, или осью, сверху и снизу. Иными словами, любой схоласт, решивший проиллюстрировать их устройство моделями, обязательно столкнулся бы с необходимостью насадить модели на тонкие оси, дабы сферы вращались как полагается, а оставленные торчать сверху и снизу концы поддерживающих их осей, полюсов, в глазах народов, населяющих шарообразные круговороты, выглядели бы в точности как наши пилоны.

Пока я дописывал последние строки, ко мне подсел человек по имени Инклито. Вскоре мы с ним разговорились, как свойственно людям, за неимением прочих занятий нежащимся на солнце, точно крокодилы погожим осенним днем, и языки наши заработали если не столь же зрелищно, то все же довольно проворно.

Естественно, разговор он начал с вопроса, что я такое пишу, а я признался, что пишу сущие глупости, поскольку так оно и есть на самом деле.

– Ну нет, скорее, вещи разумные, – возразил он. – Ты ведь человек мудрый, это всякому видно. Человек такой мудрости – он глупого не напишет.

– Но возьмется ли мудрый писать вообще? – парировал я.

Правду сказать, мне просто хотелось задать ему какой-нибудь безобидный вопрос для поддержания разговора, и этот пришел на ум первым.

– Возьмется ли, мастер? – не моргнув глазом вернул он мой вопрос мне.

Подобного обращения я вовсе не ожидал, однако здесь оно, похоже, в обычае. Дома, на родине, так чаще всего обращались к учителям наподобие мастера Меченоса, ремесленникам, достигшим значительных высот в избранном ремесле, а еще мастером (или маэстро) называли выдающихся музыкантов либо художников.

– Писать человек мудрый, может быть, и возьмется, – ответил я, – только не так. Не о том. То есть описывать собственную жизнь, подобно мне, не станет. Сообразит, что ни в чем не повинные люди, читая его записи, могут животы со смеху надорвать… а мудрые если и чинят вред ближним, то лишь намеренно. По необходимости.

– Неплохо сказано. Я сам – тоже старый вояка, – приосанившись, заметил Инклито.

В ответ я сообщил, что отношусь к