Вирус Aeon. Заражённый рассвет - Татьяна Кравченко

— Пусть думают, это Бил взял покатать свою подружку, —фыркнула София, хлопнув багажник.

София завела мотор, и тот мягко зарычал, будто машина только и ждала этой минуты. Она вывела кабриолет на улицу. Меррик, сжав сумку на коленях, устроился на заднем сиденье. Мия с довольной ухмылкой прыгнула на переднее сиденье рядом с Софией.

— Если увидишь ожившую в розовом — остановись. Я скажу ей спасибо, — усмехнулась Мия, подтягивая ремень безопасности.

На выезде с улицы тень метнулась под колёса — оживший, неестественно гнущийся, как марионетка с перерезанными нитями. София не свернула.

Хруст костей под капотом слился со звуком рвущейся ткани.

— Подарок этим гадам, — бросила София в зеркало. — Жаль, пришлось испортить упаковку.

Кабриолет рванул вперёд, оставляя за собой шлейф выхлопа и алый след на дороге. Мия, прижав к себе розовую юбку, рассмеялась — нервно, громко, до слёз.

Глава 6. Испытание кровью

Оскар перестал отличать рассвет от заката. Время в подвале текло, как густая смола — тягуче, липко, оставляя на коже ощущение вечности. Единственным светом были вспышки боли при допросах: комендант в своём кожаном кресле, похожем на трон, методично выбивал из него признания. «Где подельники? Ты приполз шпионить, крыса», — голос звучал монотонно, будто заезженная пластинка. Оскар молчал, прикусывая щёку до крови — его язык запомнил вкус железа лучше, чем хлеба.

К третьим суткам голод превратился в живое существо — грызущее, с когтями. Сырость въелась в кости, плесень на стенах пульсировала в такт головокружению. Даже крысы обходили его стороной, словно чуяли смерть.

Утром, если это было утро, он услышал *звяк*. Металлический, тонкий, как крик сверчка. Рука инстинктивно рванулась к звуку — пальцы наткнулись на бутылку. Пластиковая, холодная, с каплями конденсата. Оскар прижал её к груди, зашипев: «Нет-нет-нет, не сон…».

Из щели под дверью просунулась булка. Тёплый хлеб — пахнущий райским садом. Он впился зубами в корку, когда заметил движение — рыжие волосы, вспыхнувшие в щели окошка, как язычки пламени в пепельнице.

— Стой! — хрип вырвался из пересохшего горла.

Но в коридоре уже звенели шаги — лёгкие, быстрые, будто бежал оленёнок. Оскар прилип к решётке на двери, впиваясь взглядом в пустоту. Там мелькнул убегающий женский силуэт.

Он пил, считая глотки. *Раз* — за шипящие вены. *Два* — за коменданта, чей флакон коньяка всегда полон. *Три* — за рыжую, чьи пальцы оставили вмятины на хлебе.

Где-то над подвалом, в мире с солнцем, ветер играл прядями цвета меди. А внизу, среди теней, человек с забытым именем жевал надежду, как святыню.

Поев, Оскар почти сразу уснул — сытный хлеб и вода вернули ему не только силы, но и временное ощущение покоя. Однако недолго длился его отдых. Скрипнула дверь, и тяжелые шаги снова нарушили тишину. Его вытащили наверх — на очередной допрос.

На этот раз комендант казался спокойнее, почти снисходительным. Он посмотрел на Оскара сверху вниз и сказал:

— Сегодня решится твоя судьба. Или ты с нами… или ты лишний.

У Оскара внутри всё похолодело. Он вспомнил рассказ Джулии. Про «охоту на лишних».

Его повели к старому зданию школы. На расчищенном школьном дворе стоял импровизированный помост. На нём возвышался комендант, его фигура выделялась на фоне серого неба. Толпа начала собираться, кто-то выкрикивал ставки, смеялся, подначивал. Атмосфера становилась всё более дикой.

— Что найдёшь у здания — тем и будешь защищаться, — с ухмылкой сказал один из людей коменданта, бросая Оскара к развалинам школы.

Он уже знал, что его ждёт внутри. Джулия рассказывала. Внутри были ожившие, привязанными цепями, в клетках, некоторые одиноко бродили по тёмным коридорам. Их выпускали на арену, а «игрок» должен был добраться до выхода. Если мог.

Оскар нашёл у стены старую металлическую трубу. Потряс — тяжёлая, проржавевшая, но прочная. Сойдёт.

— Ты либо станешь зрелищем… либо мясом, — проворчал один охранник, попыхивая сигарой. Дым клубился вокруг его головы, будто венец из пепла.

Двери распахнулись, и его втолкнули внутрь. За ним сразу же захлопнули створки и задвинули тяжёлый засов.

Полутьма. Запах гнили и крови. Он шёл осторожно, стараясь не шуметь, но один из оживших вырвался из-за угла. Рывок цепи, клацанье зубов — мимо уха. Оскар отпрянул, сердце забилось в груди как барабан. Удар. Тело ожившего обмякло.

Потом был следующий. И ещё один. Женщина в рванном платье, рванулась к нему, волоча обрубок ноги. Труба вонзилась в череп с хрустом яичной скорлупы. Рядом с ней — подросток с вывернутыми суставами — удар — упал, захлебнувшись собственной кровью.

Толпа ревела. Через выбитые окна летели осколки бутылок, крики: «Распори ему кишки!». Оскар двигался, как автомат: удар-шаг-удар.

Пять. Десять. Пятнадцать. Он уже не считал. Труба скользила в руках, хлюпала кровь под подошвами. Он шёл, не думая, на автомате, на пределе.

Дверь выхода оказалась завалом из парт. Оскар рухнул на неё, выбивая плечом. Снаружи грохнул засов. Охранники услышали звук удара и отперли дверь. За ней лежал Оскар — весь в крови, без сознания, рука всё ещё сжимала трубу.

— Шеф! Он всех, до одного, покромсал! — раздался голос, метнувшегося внутрь и выбежавшего обратно к помосту.

Толпа загудела.

Комендант поднял руку, и толпа замерла:

— Раздеть. Искать укусы.

Оскар почти ничего не слышал. В его ушах звенела тишина — та самая, что бывает перед взрывом. Последним, что он увидел, был клочок рыжих волос в толпе, будто язычок пламени, погасший в дыму.

Глава 7. Когда мир обрёл цвет

Периодически он всплывал на поверхность — как будто из глубин тёмного озера, где дно — боль и страх, а поверхность — только миг облегчения. Каждый раз, когда открывались глаза, перед ним возникало лицо — рыжие волосы, светлая кожа, мягкие руки. Она казалась ему ангелом. Иногда он думал, что умер, и теперь в раю. Но потом приходило осознание: это не рай. Это временное спасение.

Она подносила к его губам кружку с водой, прижимала прохладную тряпку ко лбу, гладила по щеке — и он снова исчезал.

Во сне к нему прибегала Мия — яркая, весёлая, как прежде. Она смеялась, звала его. Он поднимался навстречу, протягивал руки, и она бросалась к нему — но на последнем шаге её лицо искажалось, глаза чернели, рот раздвигался в нереально широкую пасть, а изо рта сочилась кровь. Она валит его на