Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Граф побледнел.

— Я не юрист, — сказал он тихо. — Я… я просто хотел справедливости. Для своей жены. Для себя.

— Справедливости? — Кобрук шагнула к нему, и в её глазах полыхала ярость, которую я никогда раньше в ней не видел. — Вы называете это справедливостью? Невиновный человек сидит в камере, его судят за преступление, которого он не совершал, а вы говорите о справедливости⁈

— Я не знаю, виновен он или нет! — голос графа сорвался на крик. — Вы говорите, что нет, а Ерасов говорит, что да! Откуда мне знать, кому верить⁈ Я не могу просто взять и отозвать обвинение на основании вашей теории, Разумовский! А вдруг вы ошиблись? Вдруг ваш анализ ничего не покажет? Тогда настоящий виновный — кем бы он ни был — избежит наказания!

Повисла тишина. Тяжёлая, давящая, полная невысказанных обвинений и непролитых слёз.

— Я не ошибся, — сказал я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я сам ожидал. — Анализ подтвердит мою теорию. Я в этом уверен.

— Уверенность — не доказательство, — возразил граф, но в его голосе уже не было прежней жёсткости. Он сомневался. Он хотел верить. Он отчаянно хотел, чтобы кто-то сказал ему, что его жену можно спасти, что он не погубил невиновного человека, что всё ещё можно исправить.

— Тогда подождём доказательства, — сказал я. — Анализ будет готов с минуты на минуту.

Фырк на спинке кресла тихо хмыкнул.

— Ну и компания собралась, двуногий. Граф, который засадил невиновного в тюрьму и теперь не знает, как с этим жить. Администратор, которая хочет помочь, но не может. Инквизитор, который пришёл слишком поздно. И ты — с теорией в голове и надеждой на чудо. Чудики вы все, двуногие.

Я мысленно согласился с бурундуком.

И тут дверь кабинета распахнулась — без стука, без предупреждения, со всей силы, так что ударилась о стену с оглушительным грохотом, — и в комнату ворвался разъярённый Ерасов.

Профессор был вне себя — это было видно с первого взгляда. Лицо покрылось красными пятнами, особенно заметными на бледной коже лба и щёк. Глаза — налитые кровью, с расширенными зрачками — метали молнии. Халат, обычно безупречно белый и накрахмаленный, был измят и застёгнут криво, будто он одевался впопыхах.

— Что здесь происходит⁈ — заорал он с порога, не обращая внимания на присутствующих, словно кроме меня в кабинете никого не было. — Мне доложили, что вы устроили в лаборатории цирк! Картины какие-то на анализ притащили! Картины! В токсикологическую лабораторию! Это больница, уважаемые, а не Третьяковская галерея! Я категорически запрещаю эту самодеятельность!

Он сделал шаг в комнату, потом ещё один, и только тут его взгляд наконец сфокусировался на других присутствующих. Я видел, как его лицо меняется — ярость сменяется удивлением, удивление — замешательством, замешательство — страхом.

Граф медленно поднялся с кресла, и что-то в его движении — в том, как он выпрямился во весь свой немалый рост, как расправил плечи, как посмотрел на Ерасова сверху вниз — заставило профессора осечься на полуслове и попятиться.

— Ерасов, — сказал граф негромко, почти ласково, но так, что каждое слово падало, как капля ледяной воды. — Потише. Вы забываетесь.

Профессор открыл рот, закрыл его, снова открыл. Он явно не ожидал увидеть здесь графа и теперь лихорадочно перестраивался, пытаясь понять, как изменилась расстановка сил, кто здесь главный и как ему выкрутиться из этой ситуации.

— Ваше сиятельство, — он изобразил улыбку, которая вышла больше похожей на оскал загнанного зверя. — Прошу прощения, я не знал, что вы здесь. Я просто обеспокоен нарушением протоколов в нашем учреждении…

— Анализ распорядился провести я, — перебил его граф. — Лично. Это моя картина, из моего дома, и если я хочу проверить её на наличие токсичных веществ — это моё право. Если у вас есть претензии к этому решению, вы можете высказать их мне. Прямо сейчас.

Пауза. Ерасов смотрел на графа, и я видел, как в его глазах мечутся мысли — как он просчитывает варианты, оценивает риски, ищет выход. Он был загнан в угол, но ещё не готов был сдаться.

Мышкин, который до этого момента молча стоял у стены, сделал шаг вперёд и посмотрел на профессора с тем особым выражением, которое я видел у следователей, когда они чуют кровь — внимательным, оценивающим, почти хищным.

— А что вы так занервничали, магистр? — спросил он, и в его голосе звучало что-то похожее на мурлыканье кота, загнавшего мышь в угол. — Обычный токсикологический анализ. Рутинная процедура, которую проводят в этой больнице десятки раз в день. Или…

Он сделал паузу, давая Ерасову время прочувствовать момент.

— … или вы боитесь, что мы там что-то найдём?

Ерасов побагровел ещё сильнее, и я увидел, как вздулась вена на его виске, пульсируя в такт учащённому сердцебиению.

— Я⁈ Боюсь⁈ — он почти захлёбывался от возмущения, и слюна брызгала из его рта при каждом слове. — Это абсурд! Клевета! Я тридцать лет работаю в медицине, и никто — слышите? — никто никогда не смел обвинять меня в трусости! Я просто защищаю порядок! Существуют правила, протоколы, процедуры, которые нужно соблюдать!

Он ткнул пальцем в мою сторону.

— А этот… этот провинциальный шарлатан пытается выдумать какую-то чушь про отравление, чтобы выгородить своего дружка-убийцу! Это же очевидно для любого разумного человека! Он цепляется за соломинку, потому что знает, что проиграл, что его друг виновен, и никакие фокусы не помогут!

Я стоял неподвижно, скрестив руки на груди, и смотрел на Ерасова с тем спокойствием, которое даётся только абсолютной уверенностью в своей правоте. Его ярость была показной, его обвинения — пустыми, и мы оба это знали.

— Вы так нервничаете, профессор, — сказал я, и мой голос был ровным, почти ленивым, словно мы обсуждали погоду или вчерашний футбольный матч. — Вы врываетесь в кабинет, кричите, брызжете слюной, обвиняете всех вокруг… Это очень интересная реакция на обычный токсикологический анализ, вы не находите?

Ерасов замер, как человек, которого ударили в солнечное сплетение.

— Я думаю, — продолжил я, делая шаг к нему, — что вы нервничаете не потому, что боитесь, что мы ничего не найдём. Вы нервничаете потому, что боитесь обратного. Вы боитесь того, что мы