"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

сообщают, что зима холодная. В Совет уходили бумаги — все, отовсюду, как вода уходит в низину. На слове «Совет» понижали голос даже деканы — а в лицо его здесь не видел никто. Улица про таких говорила коротко: хозяева. Теперь она знала, что делают хозяева, когда внизу кто-то дышит не так: присылают человека с тёплым голосом, и человек увозит. По здоровью.

— «Специальный куратор по особым случаям» — так его должность значится в положении, — добавил Верен. — Что означает «специальный», не написано нигде. Я искал. — В голосе прорезалась обида профессионала. — И спрашивать, как выяснилось, не принято.

— Значит, он приехал за кем-то, — выговорила Тай. Тихо. Без всякого «пусть попробуют».

— Вопрос один, — закончил Серак. — Что уходит от куратора в Совет. Пока мы не знаем, что он собрал, мы слепые. Узнаем — будем знать, чего ждать. И кому бежать.

— Никому не бежать, — буркнула Тай в кружку. — Это они пусть от нас бегут.

— Настрой хороший, — согласился Серак. — Но Совет может создать нам такие проблемы, от которых только и останется, что бежать. Так что для начала нам нужен план.

Плана у них, само собой, не было. Была тишина, четыре кружки и пар, поднимавшийся к тёмным балкам, — и Айра, слушая эту тишину, с некоторым интересом поняла, что никто из них не умеет плести заговоры. Она умела лазить в чужие окна и прикарманивать чужое добро. Серак умел работать с железом. Тай умела ломиться вперёд, снося всё на своём пути. Верен, судя по стопке книг, которую он притащил с собой, умел читать. Науки о том, как вчетвером идти против Совета, не преподавали ни на одном факультете. Жаль. Она бы записалась.

— Я предлагаю всё сжечь, — сказала Тай.

— Что — всё? — осторожно уточнил Верен.

— Всё, что он собрал. Бумаги. Урожай этот ваш. Штуку, которую он у тебя взял. — Тай поставила кружку. Глаза у неё горели буквально — ясным жёлтым огнём. — Найти и сжечь. Я умею аккуратно: только то, что нужно, ничего вокруг. Ну, почти ничего.

— Думаю, поджигательством мы себе только добавим проблем, — возразил Серак. — В лучшем случае он заново соберёт всё, что ему нужно. В худшем — ещё и запишет нам попытку уничтожения улик.

— Тогда сжечь и его карету, чтобы хотя бы не так обидно было…

Серак ничего не ответил, только очень многозначительно посмотрел на Тай.

— Записываю: «предложение отклонено», — сообщил Верен.

Все посмотрели на него второй раз. Верен сидел над раскрытой тетрадью — обычной, ученической — и писал. Убористо, быстро, с наклоном.

— Ты… ведёшь запись. — Вопросом это уже не было: спрашивать было поздно.

— Конечно. — Верен даже удивился. — Без записи не было события. Событие, о котором нет записи, каждый помнит по-своему, а через год не помнит никто. Я архивист: мы не ищем — мы помним, где лежит.

— Это запись о том, как мы собираемся лезть в дела Совета.

— Поэтому я пишу её моим почерком для черновиков, шестым, — успокоил Верен, — им я пишу с двенадцати лет, и его не читает даже мой наставник. Плюс хранение: страницы уйдут в устав, между дополнением о порядке выпаса скота и реестром колокольных сигналов. Туда целый век никто не заглядывал. Проверено по формуляру: последняя выдача — сто четырнадцать лет назад, и тот человек умер.

Так. У заговора есть протокол. Протокол хранится в уставе. Ну хотя бы теперь Тай будет что сжигать.

— Нам нужно название, — объявила Тай, у которой от чая и злости план в голове явно шёл своим ходом, отдельным от общего. — У всякого отряда есть название. Предлагаю: «Ночные клинки».

— Нет, — сказали Серак и Айра одновременно.

— «Огненный час»?

— Нет.

— Почему?!

— Потому что названное — существует. — Серак долил ей чаю, как доливают, чтобы занять руки. — А существующее рано или поздно вписывают в чей-нибудь список. Мы — никто. Четыре человека пили чай. Никаких отрядов, никаких, боги смилуйтесь, заговоров. Просто четыре ученика, и всё.

— Скучно, — вздохнула Тай.

— Скучному верят. — Это выскочило у Айры раньше, чем она успела прикусить язык.

Тай посмотрела на неё, хмыкнула и спорить не стала. Верен, помедлив, вывел в тетради заголовок. Айра сидела ближе всех и прочла — вверх ногами, шестой почерк оказался кривым, но честным: «Собрание по вопросам чая. Лист первый».

Расходились по одному, с промежутками, по расписанию патрулей, которое Серак выдал каждому вместо доброй ночи. Заговор у них вышел как у людей: с чаем, со спором, с одним отклонённым поджогом — и с одним человеком, который всё записал.

Спать после такого дня полагалось бы крепко. Айра дошла до крыла, постояла у своей двери (волосок висел новый, её собственный, корнем вниз) и поняла, что не пойдёт внутрь.

Лёжку вскрыли. По всем заповедям улицы дальше делалось одно, всегда одно: проверь запас и проверь выходы. Нора, о которой знают, — не нора. Из норы, о которой знают, готовят вторую дверь.

Запас у неё был — как был в каждом городе, где она жила дольше недели: узелок с медью, запасным ножом и мотком бечёвки, завёрнутый в промасленную ветошь. Здесь он жил на чёрной лестнице хозяйственного хода, в дымоходной нише за отставшим кирпичом — тепло от трубы, сухо, и никому не придёт в голову. Она завела его на третий день, ещё до всех сундуков, — не от ума, от хребта.

Кирпич сидел как сидел. Узелок был цел, вес правильный. Айра подержала его в ладони, пересчитала медь сквозь свёрток — привычно, до последнего кружка́ — и убрала обратно. Одна дверь в мире пока была только её.

Оставались выходы. Окно с карнизом и водостоком могла знать Тень, три недели ходившая за ней по пятам, — а что знает один, то уже не твоё. Главную лестницу ночами мерил патруль. Но был ещё ход: узкий служебный лаз за кухонными кладовыми, которым серые таскали золу и дрова. Она приметила его на первой неделе, прошла днём дважды и отложила про запас, как откладывают сухарь на чёрный день. Чёрный день пришёл — полагалось проверить, не зачерствел ли сухарь окончательно.

Лаз начинался за низкой дверцей и шёл вниз, в обход главных лестниц, каменной кишкой: ширина в