"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Пусть приезжают каждую неделю, — постановила Тай, приканчивая вторую ватрушку из своих законных четырёх. — Можно разных. Можно даже одного и того же по кругу, если кухня не заметит подвоха.

Ячка с луковой поджаркой к ватрушкам прилагалась уже без праздника, по-будничному, но горячая и с дымком. Айра работала ложкой и слушала зал. Зал был не свой: тише обычного на треть, смех короче, головы ниже. Инспекция сидела где-то наверху, в гостевых покоях, — и всё равно была тут, за каждым столом, как запах навоза с соседней улицы.

У раздачи гремело. Гремела тётка Марга, широкая, красная, в переднике, знавшем лучшие дни, — и гремела не посудой, а праведным гневом:

— Полкруга колбасы! — Она обращалась к поварихе, но слышали все три факультета. — Горшок топлёного — с полки, с верхней! Вчера лещ пропал. Целый! Копчёный! Я его для комиссии берегла!

— Мыши, — миролюбиво предположила повариха.

— Мыши?! — Марга воздвигла на прилавок мышеловку размером с хорошую табуретку. Пружина на ней стояла такая, что сидевшие ближе отодвинули миски. — Это что ж за мышь — горшками таскает? Лещами? Мышь, которая жрёт лещами, — это уже не мышь, это нахлебник!

Знаю я тут одну мышь. Ростом с телёнка, совестью с напёрсток.

Айра дожевала ватрушку и очень старательно смотрела в миску. На подоконнике столовой, в утреннем свете, сидела Дисциплина и вылизывала лапу — неспешно, обстоятельно, с достоинством особы, у которой всё в жизни устроено. У лап её лежал рыбий хребет. Обглоданный до звона, с головой и хвостом, длиной едва не в саму Дисциплину.

Никто не спросил, откуда у казённой кошки копчёный лещ. Вопросы всё ещё были запрещены.

— Я бы этих мышей выследила, — предложила Тай без всякой задней мысли, целясь ложкой в ячку. — По-военному. Ночью сесть у кладовой, взять фонарь…

— Не надо, — быстро попросила Айра.

— Почему?

Он тебя уничтожит.

— Мышей жалко.

Тай оглядела её с уважением и недоверием разом — жалость к мышам в её хозяйстве не водилась, но у Айры, по её меркам, могли быть свои счёты с любой живностью.

— А ты опять кислая. — Тай прищурилась на неё поверх миски. — Это из-за вчерашнего? Так это ты брось. Подумаешь, куратор. Посмотрит и уедет. Все они смотрят и уезжают.

— Угу, — согласилась Айра.

Все они смотрят. Вот это и плохо.

День шёл вполголоса. Занятия не отменили, но вели их, как ведут дела при покойнике. Виерна на мороке не сделала ни одной паузы — а это у Виерны равнялось штормовому предупреждению: буря близко, окна закрыть. Серые ходили быстро, деканы поодиночке пропадали наверху и возвращались с лицами людей, сдавших зачёт неизвестно по чему. К вечеру академия устала бояться и стала бояться вполсилы, для приличия.

Айра вернулась в крыло перед самым резервом — переобуться и взять тетрадь, чтобы выглядеть солиднее.

Волосок на косяке был цел.

Она уже взялась за ключ и остановилась. Постояла. Присела на корточки, не касаясь двери.

Волосок был цел, на месте, поперёк щели, на высоте её колена. Всё как заведено. Одна беда: клеила она его всегда корнем вниз, тонким кончиком вверх — привычка, не мысль. Кончик смотрел вниз.

Кто-то снял его. Вошёл. Вышел. И вернул волосок на место.

Из вежливости.

Айра открыла дверь и вошла в собственную комнату, как входила когда-то в чужие: с порога, глазами, ничего не трогая. Всё стояло где стояло. Кровать, стол, сундук посреди комнаты — крышка опущена, волосок на ней не тронут и даже лежит правильно. Кот дрых на её половине кровати, развалившись до полной потери формы, и на её появление шевельнул ухом, опознал свою и продолжил дрыхнуть.

Она прошлась по комнате медленно, по кругу, как ходила по чужим. Ящик стола: бумага, перо, огрызок сургуча — на местах. Одёжный крюк — на месте. Сундук.

Сундук она открыла последним.

Внутри вежливость кончалась. Тетради Ренна лежали хребтами к замку — а она складывала их хребтами к петлям, чтобы брать одной рукой, не глядя: уличная привычка, вторая метка, о которой не рассказывают даже волоску. Мешочек лаванды уехал из угла к середине. Сапоги — вторая пара, та самая, — стояли носками врозь, а ставила она их носок к носку. Чужой увидел бы порядок. Она видела разгром: всё перебрали до дна и сложили назад приблизительно, «ну, как-то так оно тут и лежало», — как складывают чужое, когда уверены, что хозяйка не помнит.

Она помнила. До последнего носка.

Она села на пол перед сундуком и посидела так.

Ничего не взяли. Ни тетрадей, ни сапог, ни лаванды, ни того гроша, что лежал в ящике на виду именно затем, чтобы его взяли. Вор, который ничего не берёт, — это не вор.

Хуже, чем вор. Воры хотя бы крадут, а ты просто пришёл и облапал чужие вещи, которые даже красть не собирался.

Что лежит, как лежит, что человек прячет и чем живёт, — так она сама читала чужие комнаты. Гость прочёл её собственную спокойно, без спешки — и между делом сказал ей, что о ней думает. Сигналку на двери он счёл достойной своих рук: заметил, снял, повесил обратно. Хозяйку — нет: в то, что девчонка помнит свои тряпки, он не поверил и трудиться не стал.

Зря.

Замок не царапан — значит, ключ. Ключи от студенческих комнат живут у тех, кто выше студентов.

Айра оглянулась на Кота.

— Ты ведь его видел, — светски заметила она.

Кот зевнул во всю пасть, показав ей полное устройство своего хозяйства, и подгрёб под себя её подушку. Единственный свидетель по делу давал показания в своей обычной манере.

— Ну да. Тебя тут не было. Тебя вообще не существует.

Она посидела ещё. Холодок между лопаток стоял тихий и деловитый — не страх, рабочий. Сколько раз она входила в чужое жильё — и вот впервые кто-то вошёл в её. Ощущение было новое и пакостное, как чужая ложка в твоей миске.

И одно в этом было хуже всего. Не «кто». Даже не «зачем». А то, что у её секретов на этой стороне стен было два адреса — сундук мертвеца и разговор в мастерской, — и по первому адресу гость уже сходил.

Про разговор знали двое: она и Серак.

Айра встала,