"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Айра сложила записку по сгибу и заставила себя дышать носом.

Вторая мысль пришла холоднее первой. Место. Записку оставили на её месте — том самом, о котором знала она и знала Виерна. Виерна записок без подписи не оставляла: Виерна расписывалась всем — заданием, паузой, «двадцатью секундами». Серак? Этот за три недели слежки выучил и крышу, и маршруты, — только Серак вчера спрашивал в лицо, в упор, через верстак. Кто спрашивает в лицо, тому незачем наутро шептать бумажкой. Не сходилось — но и не рассыпалось. Будем держать его про запас, если ничего путного не надумается.

Выходило, о месте знал кто-то ещё. Выходило, мест, где её никто не видит, у неё нет. Это она уже выучила однажды. Наука была с продолжением.

Она просидела на скате до света, спиной к трубе, лицом к городу, с запиской за пазухой. Записка лежала у сердца и весила, как чужой кошель.

Кто такой «он», академия объяснила ей к полудню — сама, бесплатно и всем сразу.

Началось с малого: серые забегали. Не пошли — забегали: человечек с бумагами пронёсся по галерее дважды в обе стороны, забыв шуршать. Потом на лестнице столкнулись два ведра и заспорили, чья вода. Благо подоспевшие уборщики успели их разнять до того, как случилось что-то непоправимое. Потом слетел третий час занятий — без всяких листов на доске: просто пришёл Отт, обронил «свободны» и ушёл с лицом человека, у которого сегодня вместо одной работы четыре.

К обеду полы первого этажа блестели, как котёл у кухни, у ворот стояли двое сторожей вместо одного, и даже лампы горели все разом, в полную силу, чего за ними отродясь не водилось. Академия прихорашивалась — спешно, казённо и без всякой любви, как прихорашиваются не для гостя, а на похороны человека, которого ты не знал. Ну или для проверяющего.

Не готовились только нтары. То есть готовились, но по-своему: из прачечной, по слухам, пропала лучшая простыня, а у сторожа — свисток. Академия принимала меры. Нтары принимали всё, что плохо лежало. Интересно, куда они дели того сторожа?

— Инспекция, — доложила Тай за обедом, забыв про миску, что само по себе тянуло на происшествие. — Из Совета! Специальный куратор. Уже в городе — говорят, до ворот ему час. Старшие говорят, последний раз такой приезжал три года назад, и после него двоих... — она пощёлкала пальцами, подбирая слово, — перевели. Куда-то. Никто не спрашивал куда, представляешь? Даже я бы спросила. Спорю, что на какие-нибудь рудники. Брек всегда говорит, что нас, остолопов, надо в рудники ссылать.

Он здесь.

Записка за пазухой стала легче на полвеса. Вторая половина осталась лежать где лежала: у страха имя сменилось, а хозяин записки — нет.

После обеда двор перестал притворяться двором и стал плацем: три факультета выстроили подковой, деканы встали при своих, серые вытянулись вдоль стен по росту. Айра стояла в теневом ряду, между Ним и Юстом, и делала то, что умела лучше всего на свете: была никем, смотрела всё.

Сначала из-за арки донёсся голос. Каменный, гулкий, торжественный.

Стихоплёт. Триста лет традиции не знали исключений: всякий, впервые входящий в ворота, получал приветствие. Инспектор Совета входил впервые.

— О гость, что прибыл к нам... в заботе о народе... — неслось из-за стены, с паузами, полными каменных мук. — Нет. «О народе» — совершенно не к месту. О муж, что славен был... в хороводе... Недостойно. О столп Совета, чтимый при... при...

Пауза легла такая, что стало слышно, как переминаются деканы. Кто-то из серых у стены закрыл глаза — так закрывают глаза перед бедой, которую нельзя предотвратить, а можно только пережить.

— ...погоде! — грянул страж, найдя. — О столп Совета, чтимый при погоде! Врата приветствуют тебя. И свиту. В своём роде.

Двор перевёл дыхание. Ректор, стоявший у крыльца, дослушал до последней рифмы, не шелохнувшись и никого не поторопив. С одной стороны, все эти искромётные речи привратника были частью традиции и этикета, принятого в академии, так что даже таким гостям приходилось их выслушивать. А с другой стороны, ходили упорные слухи, что если не дать ему закончить приветствие, то это разрушит какие-то древние чары и выпустит на свободу тысячелетнее зло, спящее где-то под академией. Скорее всего, это были просто слухи, которые почти наверняка распустили те же нтары, но...

Айра тряхнула головой, отгоняя непрошеные мысли. Всегда у неё так было: когда страх потихонечку подбирался к самому горлу, она начинала думать о всякой ерунде. Но сейчас не время.

Въехали тихо: две кареты тёмного лака, без гербов, — и от этого «без гербов» было холоднее, чем от любого герба. Из первой вышли двое в дорожных мантиях без знаков. Из второй вышел он.

Человек как человек. Средних лет, среднего роста, мягкое лицо из тех, что нравятся торговкам и детям: ямочки у рта, добрые складки у глаз, седина как раз там, где она внушает доверие. Дорожный плащ хорошего сукна, никаких цепей и перстней напоказ. Он оглядел двор так, как оглядывают двор, в который приятно вернуться, — и улыбнулся всем сразу. Айра в жизни не видела более приятного и располагающего к себе незнакомца. И это пугало сильнее, чем если бы из кареты вышла какая-нибудь злобная карга.

Знак у неё под воротом остыл.

Не как металл остывает в тени — разом, до льда, до иглы между ключиц. Так он не делал ни разу: ни у ворот, ни у чаши, ни в кабинете ректора. Айра стояла со скучным лицом, дышала ртом и слушала, как чужая вещь у её сердца делает то, чего не делала никогда.

Молчи, дурак!

Ректор спустился с крыльца ему навстречу — без свиты, один. Двое встретились посреди двора, и дальше Айра смотрела уже только на это.

— Ивар, — сказал куратор тепло, по имени, на весь двор. — Сколько лет.

— Три года, — ответил ректор. Голосом, которым сообщают время.

— Ты не изменился.

— Вы тоже, куратор Дейрус.

«Ты» и «вы» легли на плиты двора и остались лежать, как две монеты разного чекана. Дейрус улыбнулся шире и повернулся к строю, разводя руки, как разводят их над накрытым столом:

— Ну что вы всех выстроили, Ивар. Я же не с проверкой — я в гости. Мне вон даже стихи прочли. Прекрасные. Особенно про погоду. — Дейрус повысил