"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

их законам полукровке Знак не положен. Вообще никак: ни купить, ни выслужить, ни вымолить. Кровь, говорят, разбавлена — Реестр таких не пишет. — Тай говорила бесцветно, как перечисляют чужие убытки. — А мать упёрлась. Мать сказала: у моей дочери будет Знак, как у людей. И пошла добывать. Восемь лет ходила по дверям, за которыми решают. Чем платила — не рассказывала, но я умею считать: когда она начинала, у нас был дом, скамья в храме и род. Когда Знак лёг мне на шею — у нас была съёмная комната за скотным рынком и фамилия короче на полслова. Руввен в Реестр не влез. Влезло «Ру».

Она повертела в пальцах уголок форменной куртки.

— Так что всё правда. Род продан, Знак куплен. Я — самое дорогое, что моя мать покупала в жизни. И самое бракованное: Знак-то есть, а кровь всё равно пополам. И каждый широкоплечий болван с родословной длиннее моей смеет мне об этом напоминать. Смешно?

— Нет.

— Вот и мне сегодня не было.

Бельё хлопнуло на ветру. Где-то за стеной прачки заругались на воду — обыденно, певуче, из другого, простого мира.

— Она хоть знает, что ты здесь первая на курсе? — спросила Айра. — Мать.

— Я пишу ей два раза в неделю. — Тай посмотрела на свои костяшки. — Вру, что три раза в день ем мясо. Про сегодняшнее не напишу... — и вдруг, без перехода, посмотрела ей в глаза: — Слушай. Ты ведь тоже не та, за кого себя выдаёшь?

Вопрос упал не как камень — как нож в стол: коротко, стоймя, и дрожал.

Айра открыла рот.

И закрыла.

Секунды, наверное, две в тупике было слышно только бельё. Тай смотрела на неё — прямо, жёлтыми глазами с вертикальным зрачком, — и Айра видела, что оба движения, рот открылся и рот закрылся, взвешены, сосчитаны и убраны куда-то, откуда их однажды достанут.

— Ладно, — сказала Тай. И — вот это было самое непонятное — улыбнулась. Криво, из-за губы, но взаправду. — Мне не важно, кто ты. Мне важно, что ты рядом. Ты сегодня стояла за углом с булыжником, я видела. Трое старших, Клинок, а ты с булыжником. Дура, конечно. Но моя.

— Я не успела даже...

— Успела. — Тай встала с лохани, и жар над её плечами ожил, качнулся, встал на место. — Всё, что важно, ты успела. Поэтому — вот. Дарю. Меня мать зовёт «ру». По-нашему, по-демонски, это огонь. Ласковое. Так своих зовут, самых своих, — она загнула палец, — раз. И фамилия моя — тоже «Ру», потому что от Руввен половину оттяпали, — она загнула второй, — два. Видишь, как удобно: одно слово, а платишь за два. Экономия. Мать бы оценила.

— Ты даришь мне... свою фамилию?

— Я разрешаю тебе звать меня Ру, — с достоинством поправила Тай. — Это не одно и то же. Фамилия у меня одна, а «ру» — для своих. При чужих не смей: при чужих я Тай, гроза плаца. А ты теперь тоже наполовину Ру. У нас пол-фамилии свободно болтается — надо же кому-то донашивать.

Айра посмотрела на неё — на разбитую губу, на дымные костяшки, на два загнутых пальца этой безумной арифметики — и почувствовала, как внутри, в месте, о котором она предпочитала не знать, что-то со скрипом сдвинулось и встало теплее, чем стояло.

— Спасибо, Ру.

— Во-о-от, — довольно протянула Тай. — Слышишь, как звучит? Как дрова в печке.

Вечером академию собрали в большом зале — «для представления», как значилось в спешно вывешенном листе, и лист впервые на памяти Айры был написан не тем почерком: круглее, наряднее, с завитком. Канцелярия Совета путешествовала со своим пером.

Дейрус говорил с помоста четверть часа, и говорил хорошо — Айра слушала вполуха и оценивала вполглаза, как оценивают работу коллеги. Голос грел. Слова были простые, круглые, домашние: забота, будущее, семья. Совет — семья. Академия — дом. Дети — сокровище. Ни одного казённого слова, ни одной угрозы, и если бы не лёд, лежавший под воротом все четверть часа не шевелясь, Айра, пожалуй, дала бы этому человеку высшую пробу: в нижнем городе голос доверия — редкий товар, и такой голос стоил бы там состояние.

— ...и потому не смотрите на меня как на проверку, — Дейрус улыбнулся залу, и зал невольно улыбнулся в ответ. — Смотрите как на старого друга дома. А чтобы дружбе было с чего начаться, я хочу познакомиться. С каждым. Лично.

Вот оно.

Первый курс выстроили к помосту. Дейрус спустился и пошёл вдоль ряда — неторопливо, с удовольствием, и каждому доставалось одно и то же: имя из списка, произнесённое вслух, как подарок, два-три слова — и рукопожатие. Двумя руками: правая берёт ладонь, левая накрывает сверху — тепло, по-отечески, не спеша. Секунд по пять на человека, по семь — на некоторых.

На указательном пальце его правой руки сидело кольцо. С виду простое, гладкое — камень был повёрнут внутрь, к ладони. Айра увидела его на третьем рукопожатии и дальше видела только его.

Одинаково. С каждым — одинаково. Как раздатчица черпаком: движение отмерено.

Ряд подвигался. Кессельроде, стоявший через пятерых от неё, шагнул навстречу инспектору сам — первым за весь ряд, с прямой спиной, с лицом наследника, приветствующего равного, — и руку пожал крепко, охотно, дольше положенного. Единственный из всех, кому это было в удовольствие.

Ему нечего прятать. Он так и говорит всем телом: мне — нечего. Читайте.

И читали же. Айра смотрела, как кольцо ложится на чужие запястья — пять секунд, семь, — и понимала холодным затылком: это не вежливость путешествует вдоль ряда. Это очередь к весам. Все проходят. Все — значит, и она.

Оставалось четверо. Трое. Голова работала ясно и зло, как всегда работала у края. Уронить что-нибудь — поздно и грубо. Закашляться — грубее некуда. Падать в обморок она не умела, а учиться было поздно. Оставалось то, что улица делала испокон веку, когда не могла отказать сильному: дать ему то же самое, но другой монетой.

Двое. Ним присела в подобии книксена, Дейрус умилился.

Один.

— Адептка Сол, — прочёл Дейрус из списка и поднял на неё тёплые глаза.

Айра сложилась в поклон. Глубокий, старательный, провинциальный — руки по швам, спина дугой, глаза в пол: так кланяются в глухих углах, где