"Фантастика 2026-182". Компиляция. Книги 1-31 - Татьяна Петровна Крылова

Разделся, отдал вещи, их куда-то унесли. Но табак и спички оставил — курить ему никто не запрещал. Дима посмотрел: в пачке осталось всего три папиросы, мало! Вздохнул с сожалением. Маленький капрал тут же достал из кармана и с неизменным поклоном протянул ему свою пачку сигарет, перевел название — «Токио». Это было дешевое курево, предназначенное в основном для нижних чинов. Офицеры в японской армии, как правило, курили более дорогие сигареты, но для простых солдат, капралов и сержантов они были недоступны. И дело было даже не в деньгах — просто не продавали.

В Императорской армии Японии существовало четкое разделение во всем, что касалось снабжения и жизни личного состава: и в еде, и в куреве, и в бытовых удобствах, и во всем прочем. Низшие чины ели совсем не то, что младшие офицеры, те — не то, что старшие и т.д., вплоть до генералов и высшего командования. Чем больше было звездочек на погонах, чем выше звание и должность — тем, само собой, лучше питание и условия быта. Это правило соблюдали абсолютно все, а потому капралу Косу и в голову бы не пришло спросить в армейской лавке сигареты, которые предназначались для офицерского состава. Но он обещал попросить у полковника Ямагата разрешения приобрести специально для «господина русского штабс-ротмистра Романова» более дорогое, офицерское курево. Дмитрий кивнул — ладно, давай.

— Будет ли мне позволено обращаться к вам, господин штабс-ротмистр Романов, по титулу — «ваше высочество»? — спросил Дзиро.

Дима снова кивнул — позволяю! Он знал, что у японцев сильно развито уважение ко всякого рода титулованным особам, а тут перед Дзиро находился самый настоящий принц, сын императора (пусть и российского). Для Дзиро это была огромная четь — оказывать услуги такому важному, именитому человеку. Потом он смог бы с гордостью рассказывать об этом своим родным, близким, друзьям и знакомым, и те бы ему страшно завидовали. Дима покурил, не выходя из блиндажа, а затем решил завалиться спать — избитое тело страшно ныло и болело, голова была тяжелая, словно чугунная, да еще временами начинало слегка подташнивать (следствие очередной — третьей уже по счету — контузии).

Лег на одну из складных бамбуково-парусиновых коек и чуть было не сломал ее — та сильно прогнулась, поскольку не была рассчитана на такой вес. К тому же оказалась слишком узкой — спать будет крайне неудобно. Пришлось соединить вместе две койки, получилась более-менее приличная походная кровать. Дзиро спокойно устроился на третьей койке. Он никаких неудобств не испытывал — как раз по его росту и весу.

Маленький капрал пояснил, что господин полковник приказал ему постоянно находиться при «его высочестве», и, таким образом, он стал личным переводчиком «принца Дмитрия Романова». «И соглядатаем, — подумал про себя Дима, — чтобы потом докладывать полковнику». В принципе, это было понятно и даже вполне ожидаемо: такого ценного пленника не могли оставить без наблюдения. Компания Дзиро по крайней мере была более приятной, чем любого другого японского солдата, с ним хотя бы можно было поговорить о чем-то, узнать что-то новое и полезное. А в его положении любая информация — крайне важна и даже жизненно необходима.

Керосиновые лампы гасить не стали, лишь чуть убавили свет, но Диме они не мешали — уснул почти сразу. Сказались и прошедшие переживания, и огромная физическая усталость, и всё прочее. Молодой организм нуждался в отдыхе, и Дмитрий Романов погрузился в сон.

Проснулся он рано утром — разбудили привычные для любого офицера звуки полевого армейского лагеря. Только лагерь этот, к сожалению, был не российский, а японский. Капрал Косу тоже уже проснулся и умывался у входа в блиндаж. Вскоре Диме принесли знакомый тазик и кувшин с теплой водой, Дзиро помог ему умыться. И проводил его в местный нужник (под конвоем двух солдат, разумеется).

Когда вернулись в блиндаж, Диму уже ждала еда: неизменный рис в мисочке, но на сей раз — вдобавок с какими-то маленькими твердыми кусочками. «Это копченый тофу, — пояснил переводчик, — соевый творог. Очень вкусно и полезно!» Дима попробовал — совершенно безвкусно, будто кусок картона жуешь, но отказываться не стал — ему нужно набираться сил. Запихнул в себя и этот самый тофу, и весь рис, потом с сожалением посмотрел на пустую миску — от добавки бы не отказался.

Дзиро правильно его понял, что-то крикнул солдатам, дежурившим у входа в блиндаж, те вскоре принесли еще одну миску риса, но уже без тофу. Дима съел и вторую порцию, а потом долго, с удовольствием пил из чайной чашечки желтый горячий чай. И жалел, что у японцев нет хлеба — давно не ел. В Хамардабе с мукой было очень плохо, хлеб пекли редко и доставался он не всем, а у этих самураев, похоже, вообще не принято есть мучное. Ладно, привыкнем и к такой еде.

Потом Дмитрий курил — ради интереса взял у Дзиро одну сигаретку. Затянулся и недовольно сморщился: во-первых, очень слабая, с нашими папиросами не сравнить, во-вторых, какая-то вонючая. Дымил он внутри блиндажа, выходить ему не разрешали, а вот Дзиро — только снаружи: считал, что не должен курить в присутствии «его высочества». От нечего делать Дима стал расспрашивать маленького капрала о жизни в Харбине, тот с удовольствием рассказывал.

Отец Дзиро, Косу Цунетомо, переехал с семьей в Харбин в 1905-м году, вскоре после Русско-японской войны. У него имелся кое-какой капитал (достался от родителей), потому он решил заняться торговлей чаем. «Чай все любят, — рассуждал Цунетомо, — и японцы, и китайцы, и маньчжуры, и русские», И не ошибся: торговля пошла, появились кое-какие деньги, и это вскоре позволило Косу жениться (само собой, на японке, дочери соседа-лавочника), затем появились дети, трое мальчиков.

Дзиро был последний ребенком, родился в тот год, когда началась большая мировая война. И уже с детства начал проявлять большие способности к учебе и языкам. Был усидчив, аккуратен и очень трудолюбив, родители не могли на него нарадоваться (старшие братья никакими особыми способностями, к сожалению, не обладали).

В Харбине жило много всякого народа, люди разных национальностей, и мальчик, помимо своего родного, японского языка, быстро освоил еще несколько. Он бойко говорил по-китайски, по-маньчжурски, по-корейски, а потом еще — по-русски. Главным учителем «великого и могучего» стал для него Иван Строев,