Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

— Сам.

— Стейк? Спаржа? Это же… — она подняла на меня глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на прежнюю искорку. — Ты прямо как в ресторане накрыл.

Я сел напротив неё и разлил вино по бокалам.

— Рассказывай, — она отрезала кусочек мяса и отправила в рот. Прикрыла глаза. — М-м-м, божественно… Так что там с Владимиром? Ты же за Шаповаловым ездил?

— Ездил, — я кивнул. — Его оправдали. И сегодня утром освободили прямо в зале суда.

— Правда? — она отложила вилку. — Как тебе это удалось?

— Долгая история. Если коротко — пациентку отравили. Хронически, на протяжении трёх лет. Соли кадмия в раме картины, которую она целовала каждый день.

— Целовала картину? — Вероника нахмурилась. — Зачем?

— Подарок от дочери. Она скучала по ней и завела себе ритуал такой — каждое утро подходила и прикладывалась губами к раме. А рама была покрыта традиционным китайским лаком с солями тяжёлых металлов.

— Господи… — она покачала головой. — И никто не догадался?

— Местный магистр поставил неверный диагноз и свалил всё на Шаповалова. Подделал экспертизы, подкупил свидетелей. Классика жанра.

— И что теперь с этим магистром?

— Под следствием. Граф Минеев лично проследит, чтобы его судили по всей строгости.

Вероника потянулась к бокалу, сделала глоток.

— Граф Минеев — это муж пациентки?

— Он самый. Тот ещё персонаж. Сначала хотел посадить меня вместе с Шаповаловым, потом — отблагодарить деньгами.

— И ты, конечно, отказался.

— Конечно.

Она улыбнулась — впервые за вечер по-настоящему.

— Ты неисправим, Разумовский.

Мы ели, и атмосфера постепенно теплела. Свечи бросали мягкие тени на стены, вино слегка кружило голову, и я видел, как напряжение покидает её плечи, как разглаживается складка между бровей.

— А у тебя как? — спросил я. — Что на смене было?

— О, у нас сегодня цирк приехал, — она закатила глаза. — Вызов на Заречную. Частный сектор. «Мужчина без сознания, предположительно инсульт». Приезжаем — бабуля стоит на крыльце, причитает. Заходим в дом, а там дед лежит на полу, не шевелится. Я уже думаю — всё, инсульт, надо срочно в сосудистый центр. Начинаю осмотр, проверяю зрачки…

Она сделала паузу, отпила вина.

— И?

— И дед открывает один глаз и говорит: «Долго вы, однако. Я уж думал, помру, пока дождусь».

Я фыркнул.

— Симулянт?

— Ещё какой! Выяснилось, что они с бабкой поругались из-за того, кому идти в огород копать. Он решил, что если «помрёт», то копать точно не придётся. Лёг на пол и ждал, пока она испугается и сама всё сделает.

— И что, сработало?

— Ещё как. Бабка так перепугалась, что пока мы ехали — и картошку выкопала, и борщ сварила, и даже самогонки ему нацедила «для сердца». Дед потом извинялся, говорил, что не думал, что она скорую вызовет.

Я рассмеялся. Вероника тоже улыбалась, и на мгновение всё было как раньше — легко, тепло, правильно.

— А вчера, — продолжала она, — привезли мужика с «болями в сердце». Сидит в приёмном, держится за грудь, лицо страдальческое. Я его на ЭКГ — чисто. Давление — норма. Спрашиваю: «Где именно болит?» Он показывает. Я щупаю — межрёберная невралгия, классика. Говорю ему: «Это не сердце, это мышца. Попейте ибупрофен, через пару дней пройдёт». А он мне: «Как это не сердце? У меня жена ушла, а вы говорите — не сердце!»

Она допила вино, и я подлил ещё.

— Люди иногда не понимают разницу между болью физической и душевной, — сказала она задумчиво. — Приходят к нам с одним, а на самом деле болит совсем другое.

Повисла пауза. Я смотрел на неё — на её лицо, освещённое свечами, на тени под глазами, на пальцы, которые нервно крутили ножку бокала.

Сейчас.

— Кстати о семейных делах, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Нам надо поговорить.

Она подняла на меня взгляд.

— О чём?

— О твоём отце.

Улыбка медленно сползла с её лица. Пальцы замерли на бокале. И в её глазах появилось то, чего я боялся увидеть больше всего.

Страх.

Глава 11

Страх в её глазах был таким острым, таким явным, что я уже и не рад был что поднял этот разговор. Но девать было некуда. Отступать нельзя.

За годы практики — и в прошлой жизни, и в этой — я научился читать лица. Микровыражения, которые проскакивают за долю секунды, прежде чем человек успевает натянуть маску. Расширение зрачков. Непроизвольное напряжение мышц вокруг глаз. Всё это — язык тела, древний, как само человечество, язык, который не умеет лгать, даже когда губы произносят совсем другое.

И сейчас тело Вероники кричало одно: опасность. Угроза. Беги.

Но от чего? От меня? От вопроса? Или от чего-то, что прячется в её собственной голове?

— Мой отец? — она положила вилку на тарелку. Не аккуратно, как делала обычно — ровненько, параллельно ножу, потому что так положено, — а резко, небрежно, и металлический стук прозвучал в тишине хлестко. — С чего вдруг тебя заинтересовал мой отец?

Голос изменился. Секунду назад она смеялась, и её голос был тёплым, живым, настоящим — тем самым голосом, в который я влюбился когда-то, голосом, который снился мне в ночных дежурствах. А теперь — холод. Металл. Стена, выросшая посреди нашей маленькой кухни.

— Потому что я волнуюсь за тебя, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. Спокойно. Как с пациентом, который вот-вот сорвётся в истерику и которого нужно удержать на краю. — Пока меня не было, он приезжал к тебе, правильно? А когда я вернулся, ты была… другой. Что произошло?

— Ах, вот оно что, — она откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди. Защитная поза. Классика. — Значит, ты решил поиграть в психотерапевта? Проанализировать мои отношения с отцом, покопаться в моих детских травмах? Может, ещё на кушетку положишь и попросишь рассказать о сновидениях?

— Вероника, я не…

— Нет, подожди, дай я угадаю, — она перебила меня, и в её голосе появились нотки, которых я никогда раньше не слышал. Едкие. Злые. — Ты же у нас великий диагност, правда? Видишь людей насквозь, ставишь диагнозы с первого взгляда. Вот и решил,