"Фантастика 2026-186". Компиляция. Книги 1-25 - Айлин Лин

скосил глаза. Газовые рожки на кирпичных стенах. Трансмиссионные валы под потолком, от которых тянутся ремни к станкам. Ни одного электродвигателя. Запах паровых котлов, угля и дешевого табака.

Что за нелепая реконструкция? Где я? В подпольном цеху сектантов? На съемках исторического фильма?

Но ужас был не в этом. Опустив взгляд, я и вовсе едва не задохнулся от паники. И паника… она не моя. Так я никогда не вел себя, не чувствовал подобного. Это были чужие эмоции, слабого человека, затравленного, испуганного. Я стал бороться с чужеродными эманациями сознания.

Но… это были не мои руки. Вместо привычных, покрытых пигментными пятнами и шрамами узловатых пальцев пожилого эксперта я видел тонкие, перепачканные въевшейся сажей и маслом дрожащие ручонки подростка. Бить в ответ? Да чем? Кожа да кости.

Мальчишка внутри меня весь скукожился. В горло вцепились липкие пальцы паники, тело захотело согнуться, закрыться, исчезнуть, переждать, пока взрослые решат его судьбу. Я задавил это чувство сразу, как давят искру на промасленной ветоши. Паниковать будет потом кто-нибудь другой. Сейчас надо было понять, куда меня занесло и кто собирается ударить следующим.

Глава 2

Калуга. Главная паровозная мастерская.

6 мая 1887 год

Я перевел неверящий взгляд ниже: худые ноги обтягивали чудовищно грязные, рваные порты. На ступнях — не ботинки даже, а куски задубевшей свиной кожи, приколоченные к деревянным колодкам и небрежно примотанные к щиколоткам грязными веревками.

— Что, мля, тут происходит? — с угрозой спросил я, готовясь к прыжку.

Ответа я, конечно, не ждал. В такой ситуации никто не объясняет честно, где ты, кто ты и почему только что получил сапогом в лицо. Вопрос был нужен для другого: сбить их с привычного хода. Они ждали визга, мольбы, покорности. Получили прямой взгляд и требование объясниться. А еще я выгадывал драгоценные секунды, чтобы понять, что, мля, действительно, происходит. Хотя объяснения были, столь невероятные, что вопрос не перестал быть актуальным.

Вот только из пересохшего горла вырвался жалкий, петушиный фальцет надломленного мальчишеского голоса. Никакой начальственной стали. Смешной, писклявый звук. Обидно было до дрожи. Внутри же я был иной, решительный, привыкший к голосу, который требовал, а не умолял.

Двое мужчин синхронно обернулись ко мне, на их лицах читалось искреннее изумление, быстро сменяющееся гневом.

— Ты что, скотина безродная, ещё и пасть открываешь⁈ — окрысился тот, что стоял ближе.

Толстый, потный ублюдок с красным, обрюзгшим лицом и садистским блеском в поросячьих глазках. Есть такие люди, что сразу, при первом взгляде вызывают брезгливость.

Он дернулся в мою сторону, занося тяжелый кулак для нового удара. И тут мое новое, слабое тело сработало на старых, вбитых намертво в мозг инстинктах. Я скользнул в сторону, уходя с линии атаки, и мягко перетек в глухую боксерскую стойку — чуть сгорбившись, прикрыв подбородок плечом, пусть и таким вот худым, цыплячьим, готовый встречать удары и рвать дистанцию. Кто бы ни был этот жирный боров, он только что чуть было не выбил мне зуб. Языком я нащупал болезненное место в десне. Половина лица горела огнем, глаз заплывал.

— Вы посмотрите, Эраст Никитич! Как вас тут не уважают. Щенок свои битки выставляет! — усмехнулся второй мужчина. — Может, и поделом. Брак гоните такой, что скоро убытками и начальствующие заинтересуются. А еще что поговаривают: словно бы вас конкурент наш, Сергей Иванович Мальцов, купил.

— Да что вы… Как я могу, — словно бы забыв обо мне и сменив оскал на свиной роже на улыбку, сказал Эраст.

— Смотри мне, — погрозил пальцем второй мужик.

Этот контрастировал с окружающим индустриальным адом так же сильно, как и мой разум с этим детским телом. Холеный. В строгом, идеально скроенном сюртуке из дорогого сукна. Белоснежный воротничок подпирал гладко выбритое надменное лицо.

На жилете тускло поблескивала массивная серебряная цепочка, уходящая в карман — явно в этом кармашке лежали дорогие карманные часы. У меня тоже были такие… золотые, подаренные бывшим министром обороны, которого потом с треском сняли с должности за то, что у него, кажется, вообще всё вокруг было из золота.

Здесь, в этом гнилом полумраке, пол был покрыт толстым слоем черной земляной жижи вперемешку с металлической стружкой, а этот хлыщ стоял в до блеска начищенных штиблетах так, что даже не запачкал рантов.

Франт посмотрел на Эраста, скривил недовольно губы, покачал головой, явно осуждающе, но тут же бросил на меня уничижительный взгляд.

— Так это ты партию деталей испоганил, тварь? — брезгливо кривя губы, спросил мужчина в костюме.

Голос у него был тихий, но веяло от него таким холодом, что толстяк Эраст испуганно вжал голову в плечи.

— Он, он! Как есть он, Рудольф Карлович! — торопливо, брызгая слюной, подтвердил толстый надсмотрщик, радостно сбрасывая всё на меня.

Я уже видел главное: этот брак был не мальчишеской шалостью. Такую кулису нельзя испортить тем, что рядом крутился оборванец на побегушках. Здесь либо неверно выбран инструмент, либо операцию гнали вслепую, не проверяя сопряжение сухаря с пазом. Чтобы повесить это на меня, надо было ничего не понимать в металле. Или очень хотеть найти крайнего.

— Эраст, побойся бога! На безродного скидываешь все огрехи. Противно… Но раз так и не на кого боле… то молчи! — сказал франт, выдавая всю несправедливость ситуации.

Они оба понимали, что я, щуплый пацан, не могу быть тут виновником того, что пошёл брак, но обвиняли в один голос. Зачем тогда было разыгрывать весь этот спектакль?

— Матвей! — завизжал Эраст.

Было дело, бывал я на свежине, так вот свиньи так же, не отличишь, визжат.

В этот момент к нам подошёл ещё один персонаж. Седой, бородатый дед, такой эталонный, прямо-таки из учебника по истории пролетариата.

Он, уже через полминуты стоял, переминаясь с ноги на ногу, жамкая шапку, словно бы перепутал ее с куской какой-нибудь глины на горшки, появился мужик. Как есть старик, с колтунами на седой бороде, с хитрыми глазами. Или это он щурится, потому как плохо видит?

В эти глаза я бы ещё долго смотрел, такая в них светилась мудрость в равных долях с усталостью, но по-настоящему поразили меня его руки. Эти руки, крупные, узловатые, затвердевшие от десятилетий труда, были покрыты сетью морщин, шрамов и набитых мозолей.

Это были не просто руки; они были живой летописью тяжелой работы, соприкосновения с огнем и металлом, тысячами тонн поднятых и обработанных материалов. Если бы я посмотрел только в его глаза, то, возможно, и не понял бы, кто таков этот Матвей. А он и был — само дело,