"Фантастика 2026-186". Компиляция. Книги 1-25 - Айлин Лин

Я еще раз поднес фрезу к камню, снова снял долю миллиметра фаски, потом вернулся к тискам и опять примерил. Теперь зауженная шейка проходила глубже по дуге, но всё еще чуть цепляла металл. Я молча вернулся к точилу.

Когда я в третий раз подвел доработанную фрезу к пазу, она вошла именно так, как мне было нужно — теперь режущая кромка доставала до самого дна радиуса.

Я взялся за рукояти воротка обеими руками и навалился всем весом, медленно проворачивая его. Сталь не поддавалась — во всяком случае, неохотно. Модифицированная фреза выгрызала проклятый уступ по волосу, с сухим, визгливым скрипом. Я работал медленно, счищая стружку, а закончив, открутил тиски и протер паз ветошью.

— Подайте сухарь, — тяжело дыша, сказал я.

Никто не шевельнулся.

На столе рядом лежал отполированный стальной сухарь — та самая деталь, что передает движение от золотниковой тяги паровоза. Я взял его сам. Руки всё еще дрожали от непривычной мышечной усталости этого тела.

Вставил сухарь в направляющий паз кулисы. И толкнул вперед.

Механизм не лязгнул и не застрял на половине дуги, как было до этого. Тяжелый стальной брусок с тихим маслянистым шелестом проскользнул по всей длине криволинейного паза, мягко дошел до самого упора и остановился. Идеальная, скользящая посадка без единого задира.

Я поднял глаза на обмякшего мастера. На лице у него крупным шрифтом шачертано было искреннее недоумение.

— Не проводите цементацию сухаря до притирки к кулисе. И делайте их номерным комплектом — «папа-мама», тогда большая часть проблем на сборке локомотива исчезнет сама по себе. И не будет такой кучи бракованных кулис.

Лица у обоих были такие, будто я только что заговорил с ними на древнеарамейском.

Я вздохнул, вытер испачканные маслом руки о ветошь и перевел уже на понятный им язык, как мог, одновременно вспоминая историю промышленности и первые термины:

— Не стоило бы калить сухарь в печи, пока не пригнали его по месту к кулисе в сыром виде. Сперва необходимо подогнать одно к другому шабером, чтобы ходило от края до края без закуса. Только потом — в термичку, то бишь в печь, закаливать. И вот что важно, не валите все детали после печи в общий деревянный ящик на складе. Кулиса и сухарь — это пара. Держите их связанными вместе, вплоть до самой установки на паровоз.

Говорил так, как детям бы объяснял, что козявки есть нельзя, и вообще ковыряться в носу — неприлично.

Эраст стоял с открытым ртом, как выброшенная на берег Балтики селедка. Второй, тот, конь ржущий, уже не зубоскалил. Его прусская спесь испарилась вместе с той металлической стружкой, что я теперь смахнул прямо под ноги.

Рудольф Карлович не мигая смотрел на идеально работающий кулисный узел. В его глазах больше не было снисхождения к сопляку. Там светилась мрачная подозрительность. И лихорадочный расчет ярого капиталиста — он уже прикидывал, на сколько тысяч рублей этот фокус сократит процент заводского брака.

А ручки-то помнят… Вернее, голова, рукам этим худосочным бы все же моторику развить получше. И, судя по всему, мне нужно будет этим заняться буквально в ближайшее время.

— М-да… — многозначительно произнес инспектор. — Как добрый мастеровой справился. Ты, Матвей, выучил?

— Вместе и учим, Рудольф Карлович, — вдруг спохватился Эраст. — Давеча спрашивали вы, чем занимаюсь я на службе… вот… мастеровых ростим.

— Ну да, — усмехнулся инспектор и замолчал, рассматривая кулису и сухарь, словно бы в музее экспонат.

Ликовал и я. Ну что? Теперь меня в мастера? Нет, вряд ли. Но свое становление в этом новом мире я начал.

Глава 3

Калуга. Главная паровозная мастерская.

6 мая 1887 года.

Тишина… Была бы, если только не разносился шум от других работающих станков. Но тут, рядом со мной — немая сцена. Два открытых в изумлении рта, один дедовский хитрый прищур, чуть слышное недовольное шипение со стороны дальнего станка.

А я с интересом смотрел на ещё одну муху да гадал, залетит ли она в рот Эраста, или от тех зловоний, что должны исходить из его нутра, сдохнет даже это привыкшее к смраду насекомое.

Работающая машинерия сообщала всему цеху низкую, утробную вибрацию, и эта дрожь пронизывала не только кости, но, казалось, и саму душу. Металлический лязг где-то вдалеке, шипение пара и монотонное дыхание прессов создавали какофонию, привычную всем местным, будто жужжание крыльев комара для сельчанина, но от этого давящую ничуть не менее.

В этом живом, дышащем пространстве, запахе машинного масла, холодной стали и чего-то едкого, кислого, Рудольф Карлович, казалось, был инородным телом. Элегантный, слишком чистенький для этого места, он теперь замер, как изваяние.

— Ну вот, Эраст. А крику-то было… — оттаял он первым.

Он подошел к массивной кулисе, одним пальцем, брезгливо, словно бы касается чего-то неприличного, провел по этой детали, такой важной в паровозе. После тут же извлёк белоснежный платок и энергично вытер им руки.

Эраст Никитич, этот свин, если не сказать грубее — ибо «чудак на букву М» характеризовало его куда как точнее — недовольно дернул круглым, мощным плечом. Его взгляд, полный скрытой, закипающей злобы, сначала скользнул по мне, а затем, словно по невидимой ниточке, переместился на Рудольфа Карловича.

Мне показалось, что Эраст был готов расплакаться. Радости от того, что я только что показал им, как справиться с браком теперь и не допускать его впредь, не было совсем. Это что ж, он так испугался работы? Что эту кучу тяжелых кулис переделывать придется? Так явно же не ему.

И тут же на лице Эраста расцвела та приторная, елейная улыбка, от которой у меня зачесались костяшки кулаков. Будто нечто внутри меня, первобытное и древнее, требовало немедленно стереть этот фальшивый оскал с его физиономии. Но я, стиснув зубы, сдержался. Схватка то была не моя, по крайней мере, пока.

Моя немая сцена продолжалась недолго. Рудольф Карлович, с видом человека, чей каждый жест выверен и продуман, деловито, почти театрально достал из кармашка часы и посмотрел на них. Часы были под стать цепочке, массивные, золотые, с вычурным циферблатом — скорее украшение, чем полезный прибор.

— Ну, мне все понятно. Завтра переделать. Доложить по окончанию смены, — деловито сказал Карлович.

Пухлое эрастово лицо исказила боль. Ну или так у меня читалась мимика этого чудака — но он и вправду выглядел так, будто ему вожжа в известное место попала. Не такая реакция должна быть у человека, который получил шанс исправить важные