Переворот с начинкой - Ирек Гильмутдинов

дома в какое-то далёкое, болезненное прошлое. Или зависла. Будто процессор в её голове не справился с поставленной задачей. Я так часто над людьми шутил. Можно сказать проф. деформация.

В её глазах, казавшихся мне такими ясными и умными, появилась тень глубокой, застарелой боли. Я сидел и наблюдал за ней, думая, что же такого с ней приключилось, что только одна мысль о сопротивлении вгоняет её в такую тоску. Хотя тут может что-то другое.

Её голос вначале был тихим, почти прерывистый, но с каждым новым словом он будто набиралась уверенности. Чуть позже у меня создалось впечатление, будто она меня вербует. Однако мне не 15, и мой мозг не так пластичен, и давно оброс недоверием. А главное, я понимал: верить только в слова одной стороны — глупо. Потому как всегда есть две, а то и три стороны. Общая картина всегда отличается от той, как видит её человек сопротивления или какой другой организации.

— Против чего мы боремся? — Девушка горько усмехается, но в этом звуке нет радости, скорее бессилие. — Ты спрашиваешь, как будто это что-то одно. Один враг. Удобный, простой. Как в старых сказках.

Я не стал говорить, что думаю иначе. Пусть выговорится. А я пока поем печеньки, кстати, вкусные с сахарной крошкой. Только жёсткие.

Она отводит взгляд в сторону, её пальцы непроизвольно сжимают край стола, костяшки белеют.

«Вот её плющит. Как бы сердечный приступ не случился» — подумал я наблюдаю это её странное поведение.

— Мы боремся против системы, которая... которая сначала обманывает, потом душит, а если ты сопротивляешься — стирает в порошок. Моего отца...

Тут её голос дрогнул, и она на секунду замолкает, явно собирается с мыслями. Говорить мне это или нет. А мне уже стало ясно. Скорее всего, с ним что-то сделали: может, арестовали, может, ещё чего. Вот она и обиделась на весь белый свет. Но мы пьём кофе и ждём.

— Моего отца звали Тимофей. Он был пекарем. Любил свою работу, говорил, что нет запаха лучше, чем запах свежего хлеба на рассвете. Его обвинили в порче партии... трёх тысяч буханок. Сказали, явился пьяным.

Она посмотрела прямо мне в глаза, и в её глазах я увидел, как горит огонь незаживающей обиды.

Может, ей чайку ромашкового заварить, а то ещё скончается тут, так и не рассказав. Понимаю, цинично с моей стороны, но у меня свои проблемы, у неё свои. Каждому своё! Если смогу помогу, а так я не мать Тереза. Не могу решать проблемы всех и каждого. Синдром спасителя мне чужд.

— Он не пил. Точнее никогда перед работой и уж точно на работе. Это была ложь. Удобная ложь, чтобы списать чью-то халатность. Его отправили на урановые рудники на севере. Через пять лет от него пришла одна записка: «Держись, дочка». А потом — извещение о смерти. «Лихорадка». Так они это называют, — Светлана сделала глубокий вдох, пытаясь взять под контроль дрожь в голосе.

Молодец, — подумал я. Держать эмоции и нервы нужно под контролем.

Справившись с собой, она начала более твёрже, но горечь обиды чувствовалась в каждом её слове.

— И этот диктатор, этот «Верховный Наставник»... Он не просто контролирует. Он кастрирует будущее. Он боится технологий, потому что они дают знание. А знание — это свобода. Мы не можем развивать вычислительную технику, изучать генетику, создавать новые источники энергии. Всё, что может сделать жизнь людей лучше и вывести их из-под его контроля, объявлено «ересью» или «угрозой стабильности». Стабильности его власти! Он всё это предаёт под лозунгом «Чистый Путь».

Стоило ей сменить тему обид на тему борьбы, что кто-то вдолбил ей в голову, как её речь становится всё более страстной, а эмоции, долго сдерживаемые, наконец прорываются наружу. Я даже чуть кофе на себя не пролил от столь резкой смены повествования.

— Понимаешь. Они контролируют всё: что нам читать, что смотреть, сколько детей иметь... Они решают, достоин ли ты жить в городе или тебе место в шахтёрском посёлке, где ты сгниёшь за десять лет. Они создали «Око» не для безопасности, а для тотального послушания. Это мир, где ты не принадлежишь себе. Где твоя жизнь — это просто винтик в механизме, который перемалывает судьбы.

Я же сидел и был полностью сосредоточен. Слушая её сердцебиение, следил за глазами, жестами рук. Чтобы понимать, врёт она мне или нет. Я до сих пор не уверен кто она, может, это проделки местного аналога ГРУ.

Она остановилась, и в тишине мне слышно её учащённое дыхание. Слёз нет, лишь сухая, жгучая ненависть и горечь. Что наводит меня на мысли. Или хорошо играет, или так всё и есть. Только не понятно, что хуже.

Поняв, что слишком разгорячилась, она перешла на шёпот, но с железной решимостью меня завербовать. Прям ярая комсомолка, спортсменка и чего-то там ещё.

— Так что мы боремся не просто с диктатором. Мы боремся с системой, я борюсь с системой, которая убила моего отца. С системой, которая крадёт будущее у миллионов. Мы боремся за право дышать. За право быть человеком, а не номером в серой массе. И пока я жива, я буду ломать их «Око» винтик за винтиком. Ради отца. Ради всех, у кого нет голоса.

— Ага, — буркнул я и пошёл за третьей кружкой. Вернувшись, решил задать вопросы, дабы отвлечь её.

— Скажи мне, ты в курсе, что живёшь не в полноценном мире?

— Да, — ответила она, чем сильно меня удивила.

— Расскажешь, откуда это тебе известно?

— Зачем тебе это? У нас люди страдают, гибнут на рудниках, в теплицах, в шахтах, а ты хочешь послушать сказки?

— Пожалуйста, — сказал я это таким тоном, чтобы до неё дошло.

— Хорошо. Так-то это все знают...

— Как ты могла заметить, я не все, — с этими словами я снял морок с глаз, от чего Светлана дёрнулась, но не в испуге, а скорее от удивления. — Расскажи, будь добра.

— Давным-давно...

— В далёкой галактике, — подхватил я и рассмеялся, а после махнул рукой, — прости, не удержался, продолжай.

Она нахмурила брови, но всё же продолжила.

— Наш мир достиг невероятного технологического прогресса. Люди уже грезили, как начнут покорять систему, а после и всю галактику. Мы создали сначала нейросети, что рисовали, писали музыку, книги, а после прогресс полетел семимильными шагами, и это привело к созданию первого ИИ. ИИ