Позиция Сомина - Павел Смолин

и слово не воробей. Это, — обвел рукой кухню. — Будет вынесено на Комсомольское собрание. В понедельник, — он вновь по очереди посмотрел нам в глаза. — После занятий, перед получением читательских билетов, — хлопнул по столу ладонью. — Явка — обязательна! — поднялся на ноги. — В профком схожу, — направился к двери.

А я что, я на крючке — отсюда, и, похоже, надолго.

Глава 6

Проснувшись за пару минут до будильника, я его выключил — ребята встают позже. Поднявшись с кровати — прохладно, форточка приоткрыта — решил, что досыпать полчасика после встречи с отцом я не буду. Тихая утренняя гимнастика! Разминка, растяжка, отжимания, приседания — всё!

Коридор общаги встретил меня тишиной и пронзительным в ней скрипом досок. Горячей воды в умывальнике не оказалось, и я стоически умылся холодной, заодно сбрив щетину и подумав над разделением моей почти моноброви на две нормальных. Теоретически… Но не сейчас, в деканате чем колхозней — тем лучше. И отец заругает!

Эта мысль словно ударила меня под дых. Страшно. Ну-ка собрался!

Намочив полотенце, я как следует им обтерся, оделся и, не давая себе замедлиться ни на секунду, направился в комнату. Бросив в тазик мокрое полотенце — потом на улице повешу — я подхватил собранные в авоську кастрюлю и запрошенную Анной Петровной грязную одежду, обул кеды, глянул на часы — без десяти шесть — и пошел встречать отца на улице.

— Доброе утро, теть Клав, я батю встретить, — с улыбкой прошел мимо пахнущей кофе вахты.

— Не пей! — салютнула кружкой мне вслед вахтерша.

За дверью меня встретили занимающийся рассвет и утренний холод. Надев куртку, я спустился с крыльца и прошел мимо скамейки с наполовину наполненной окурками урной. Шуганув голубей у ведущей на улицу арки, я понял, что опоздал — молоковоз уже стоял у общаги, и к нему только что подошла пара рано проснувшихся бабушек с бидонами. Встав у открытого окна ЗиЛа, в черном, с цветочками, платке указала на цистерну.

— Свежа ли? — указала на цистерну бабушка в черном, с цветочками, платке.

— Есь ли? — уточнила вторая, в платке белом и без.

— Да, — последовал короткий ответ басом.

— По чем?

— С-семнацыть, — с запинкой ответил водитель.

— В магазине дорожа, — заявила подруге бабушка в белом.

— В магазине с хлебом дают, — парировала та.

Сидящий за рулем усатый, скуластый и бровастый мужик — мы похожи! — в кепке увидел меня и лязгнул дверью, призывая бабушек отойти.

— С-с-свое, с моей к-к-коровы, — сообщил он, когда они позволили ему выйти.

— Знаем мы ваше «свое», — пробурчала бабушка «черная».

Отец поскучнел лицом.

— Цыц, старая! — махнула на подругу бидоном «белая» и напомнила. — В магазине дорожа! Свое продает человек — не вишь?

— В магазине с хлебом дают, — не отступила та.

Махнув на спорящих подруг рукой, отец Юры махнул мне рукой — подходи. Улыбается. Улыбнулся и я, бодрым шагом, но не вприпрыжку — не ребенок — зашагав к Алексею Павловичу. Крепкое рукопожатие, и время брать разговор под контроль со старта:

— Трудная работа у тебя, — со смехом и кивком на бабушек.

— Н-не говори! — хохотнул он в ответ и с вопросительным лицом кивнул на общагу.

Он не об этом, но говорить, получается, не любит.

— Хорошо все, ребята отличные, девчата красивые.

Алексей показал кулак.

— Но времени на девчат нет совсем — учебы столько обещают, что хоть вой. Буду выть и конспект писать — образование нужно. Читательские билеты сегодня с ребятами пойдем получать.

— У-учись, — одобрил Алексей, потрепав меня по плечу. — А то б-будешь во! — указал на молоковоз.

«Как я баранку крутить всю жизнь». Согласен. Нет, работа-то хорошая, с возможностью «продавать свое», но здоровье тяжелый «ЗиЛ» убивает не хуже моих строительных упражнений из прошлой жизни.

— Пролетарий — класс-гегемон! — напомнил я.

Иронично хохотнув, Алексей направился вдоль приятно дышащего теплом капота. Я пошел за ним и обошел пассажирскую дверь, которую он успел открыть.

— На! — вручил он мне приятно-тяжелый бидон в левую руку и забрал авоську. — И на! — сунул в правую наполовину заполненный чем-то шелестящим мешок.

Он залез внутрь третий раз, и потянул за собой лежащий на сиденье мешок с картошкой.

— Ых! — закинул его на плечи. — В-веди! — толкнул меня освободившейся рукой.

Из уважения к спине Алексея я ускорил шаг, а закончившие спорить старушки попытались его перехватить:

— Давай по симнац.

— Ща! — пообещал ей Юрин отец.

Мы вошли в арку, и он аккуратно положил на крыльцо мешок. Хлопнув меня по плечу, он достал из нагрудного кармана своей неисправимо испачканной «ЗиЛом» серой куртки бумажник, оттуда — две купюры: пять и десять. Неплохо «своим» приторговывает! Или это на месяц?

— На! — сунул мне в руку. — Уг-г-гости р-р-реб-бят, — дал совет. — Ч-через неделю! — протянул мне руку.

— Через неделю, — пожал я. — Соскучился, — соврал Алексею.

Он расплылся в улыбке, а я продолжил забивать гвозди в совесть.

— Маме привет. Люблю вас. Скучаю.

— У-учись! — махнул он мне рукой, развернулся, и медленно, с достоинством, зашагал к арке.

Не оборачивается. Совсем ушел.

Ноги подкосились, и я с облегченным выдохом опустился на крыльцо. Тяжело. Когда у одного за плечами восемнадцать лет, а у другого — три дня и первые секунды встречи. Разжал ладонь — пять и десять. Почти пол стипендии, а он — «ребят угости».

Я поднес купюры к носу. Маслом и молоком пахнут. Алексей завернул за угол арки. Он же младше меня. А я в чем виноват? Меня не спрашивали. «Проснулся» — и сразу чей-то сосед, чей-то сын, и ни метра личного пространства. Ладно — сейчас переживу воспитательную беседу, получим билеты, наберу книжек и засяду в комнате постигать филологию, треская пирожки Анны Петровны. И шахматный кружок — я не вор, мне просто без спроса выдали вот такой аванс.

Убрал купюры в карман. Чего сидеть? Поднявшись, я взялся за дело. Мешок с картошкой на плечах нес осторожно, сделав перерыв с разминкой на лестничной площадке. К моменту, когда я успел отнести картошку с бидоном на кухню и поставить на огонь четыре найденных чайника, ребята успели проснуться, и теперь