Позиция Сомина - Павел Смолин

— Как отец? — спросил делающий махи ногами Виктор.

— Устает, но бодрячком держится, — честно ответил я, направляясь к мешку мимо достающего из тумбочки зубную щетку Марата. — Доброе утро.

— Доброе утро, — нестройно пожелали они мне.

Костя спрыгнул с кровати и присоединился к гимнастике Виктора, рыжий ушел умываться.

— Привет из деревни привез. Кто картошку на драники тереть подпишется?

— Я! — отозвался отжимающийся Костя.

— Я! — вторил приседающий Виктор.

Я достал большую эмалированную миску с примотанной полотенцем крышкой, поставил на кровать, развязал узелок. Творог.

— Скоропорт! Нужно утилизировать, — показал гимнастам и поставил на стол. — С этим! — развернул новые подштанники, в которые была завернута банка сметаны. — Это как всегда, — размотал газетный свиток с куском сала в килограмм. — Половину себе в закрома забираю, — положил на стол. — Мало ли, неурожай.

Вошедший рыжий послушал наш смех пару секунд и спросил:

— Чего ржете без меня?

— Не закипело? — спросил я в ответ, поставив на стол маленькую кастрюльку с яйцами и запиской на уголке газеты — «сырые».

— Не, и не собирается пока — газ слабый, — авторитетно заявил он.

— Будешь картошку со всеми на драники тереть? — спросил Виктор.

— Буду, — без энтузиазма кивнул рыжий.

— Это потом, а пока давайте творог смолотим пока чайник не закипел, — оптимизировал я.

Мне в деканат еще идти.

Во время чаепития на кухне («девчонки, молоко надо помочь выпить — скиснет») царила напряженная атмосфера и не было Нади. «Доброе утро» — «Приятного аппетита», а дальше один лишь звон кружек о бидон и стук ножом по разделочной доске. Допив чай, я сполоснул кружку, убрал в шкаф и махнул рукой:

— В деканат пошел!

— Крепись! — пожелал мне вслед Марат.

— Держись! — Ирина.

— Не робей! — Виктор.

— Виноватым притворяйся! — Марина.

— Ты чего ритм сломала? — возмутилась Люда. — Я тако-о-ое уже приготовила!

Быстро переодевшись в рубаху и костюм, я на ходу завязывая галстук без спешки пошел на улицу, сработав на вахте на опережение:

— Не пью, теть Клав.

— И не пей, — невозмутимо буркнула она, не отрываясь от последнего рукава свитера.

Остановившись, я оперся на стойку и понизил голос:

— Это, теть Клав…

— Ну че тебе? — подняла она на меня глаза.

— Отца ждал — встретил двух пожилых дам. Сказали — по понедельникам молоко по семнадцать бывает, — доверительно поведал я. — Может вам, или баб Вале, — техничке. — Или Эльвире Сановне, — медсестре. — Надо? Утрешнее.

— «Утрешнее», — хохотнула вахтерша. — Ты же филолог, Сомин!

Я с улыбкой развел руками.

— Это того что ты утром наливал? — облизнувшись, уточнила она.

— Такого. С нашей коровы.

— Ну-ка сгинь в деканат, рожа спекулянтская! — фыркнув, махнула на меня рукой.

Покосившись на часы — успеваю с запасом в двадцать минут — я «сгинул» и не спеша вышел на крыльцо второй раз за утро. Тепла на улице не прибавилось, зато добавилось красок и звуков — проснувшийся город тарахтел моторами, вел сотни тысяч разговоров, стучал ложками о тарелки, свистел чайниками и вообще готовился к новой рабочей неделе.

У остановки зевающие и не очень граждане ждали троллейбус, запоздавшие мамы и папы спешили отвести детей в детские сады и школы. Поулыбавшись по пути портфелям, бантикам и курточкам, я свернул на улицу Мира. Здесь людей было чуть больше, а на перекрестке пришлось пропустить наполовину пустой трамвай. Если сейчас пойти налево, я попаду к скверу у театра Пушкина, но сейчас мне направо — к главному корпусу института, бывшей дореволюционной женской гимназии. Двухэтажное здание темного кирпича, с круглыми окошками чердака и узкими окнами. Открыв скрипнувшую старую дверь за отполированную поколениями студентов ручку, я вошел в темный после улицы коридорчик. Пара шагов, еще дверь — фойе.

— Ты чего так рано? — спросила тетенька-вахтерша, отличающаяся от своей общажной коллеги худобой и вытянутым, острым, строгим лицом с очками с подвязанными шнурком дужками.

— Доброе утро. В деканат вызвали, — признался я.

— Студенческий, — затребовала она.

Я показал.

— А, пьяница картофельный, — потеряла интерес вахтерша. — Туда, на второй, — указала на левое крыло.

— Спасибо, — пошел я в указанном направлении.

Потертая, скрипучая лестница привела меня в не менее скрипучий коридор второго этажа. Аккуратно, как это в тишине всегда и бывает, я сначала сходил посмотреть на таблички «тупика» с окном на четыре двери, а не найдя искомого двинулся вглубь здания, разглядывая плакаты гражданской обороны на стенах. Этот — помню, а этот — нет. Не прошел проверку временем, значит. А вот этот и в XXI веке кое-где висел еще — форма сменилась, а содержание, к сожалению, нет.

Дверь с табличкой «Деканат» появилась как-то неожиданно. Машинально вздрогнув, я пригладил ладонью волосы и, не давая себе замяться, легонько постучал, следом заглянув внутрь:

— Можно?

— Нельзя, — не отвлекаясь от стрекочущей печатной машинки, буркнула средней комплекции дама лет тридцати из-за секретарского стола.

Глянув на часы на стене справа от нее — без двадцати восемь — я тихо закрыл дверь и нацелился на старенькую скамейку напротив. О, расписание справа от двери висит! Вчера — Витя говорил — еще не было, поток пока только аудиторию и название первой пары знает. Перепишу-ка себе, а то потом в общей толкучке придется. Хорошо, что у Юры есть дневник школьного образца — в институте он тоже полезен. Заполнять наперед пока не буду — начало учебного года, расписание еще не раз перетасовать успеют.

Опустившись на лавочку, я пристроил рядом свой портфель — в общагу до занятий вернуться уже не успею — и принялся ждать. Ближе к восьми начала часто хлопать дверь на первом этаже, и вскоре ее звук растворился в топоте, голосах и других дверях. Без двух минут восемь с лестницы в «мой» коридор понесло табаком, а из-за двери донеслось негромкое — ибо кому надо, тот услышит! — «Входите».

Пригладив волосы еще раз, я оставил портфель в коридоре, и, заранее последовав совету Марины, начал изображать вину с робкого стука и осторожного заглядывания внутрь.

— К Павлу Степановичу, — кивнула на дверь справа от себя продолжающая трещать машинкой секретарша.

— Спасибо, — поблагодарил я ее, прошелся,