Позиция Сомина - Павел Смолин

Аудитория оказалась небольшой, с узкими окнами, высокими потолками и портретом Ленина над доской. Длинные лавки скрипят и шатаются, когда кто-то из седоков качается. Столы исписаны и изрезаны поколениями будущих педагогов. Из-за гулкого эха разговоров подслушать кого-то невозможно.

Первая лекция первого дня в институте — я помню всё это. Если бы не грядущее собрание и утреннее послевкусие, было бы даже приятно. А так — только лёгкая ностальгия. Сидим свободно — шестьдесят два человека на потоке. Две группы по двадцать, и одна — двадцать два человека. Я — комфортно, на двенадцатом, среднем, ряду у окошка с видом на улицу Мира. Людей почти нет — рабочий день, а из машин в основном грузовики. Справа от меня — Марат, за ним — Костя, а Виктор сидит в первом ряду.

На мне рубаха, брюки, галстук и пиджак из шкафа в общежитии. Все новое. Носить собираюсь аккуратно, но без фанатизма. Дверь аудитории открылась, и разговоры начали стихать. К моменту приближения невысокого худого черноволосого, гладко выбритого мужчины в костюме и с портфелем к кафедре в аудитории царила тишина.

— Меня зовут Николай Иванович, — негромко, сухим, как воздух в аудитории, голосом, представился он, а я записал это имя в коричневой общей тетради с названием «Введение в специальность».

Писать перьевой ручкой я немного потренировался вчера вечером и сегодня утром, но чернила все равно норовили размазаться, и приходилось править их промокашкой. Все — новое, из почти нового портфеля с крохотной кожаной заплаткой.

Преподаватель положил свой портфель на кафедру и достал оттуда журнал. Убрав портфель внутрь кафедры, он положил журнал на нее и начал ходить перед доской, заложив руки за спину и оценивающе глядя на нас:

— Советский учитель — не просто человек, который учит читать и писать. Учитель — это тот, кто формирует человека. День за днем, год за годом вы будете входить в класс, и на вас будут смотреть тридцать пар глаз. Каждый из этих тридцати — будущий рабочий, инженер, врач или даже ученый. И то, как эти люди будут относиться к своей профессии, зависит от вас.

— «…От вас», — записал я на всякий случай.

Николай Иванович повернулся к доске, взял мел и со стуком написал на доске:

«Учитель — воспитатель строителя коммунизма».

Положив мел, он повернулся к нам:

— В селе учитель — центр культуры. В городе — моральный ориентир и старший товарищ! Вам будут доверять самое ценное, что есть у человека — детей.

Отчего-то даже иронизировать не хочется — коммунизм коммунизмом, но спины на глазах выпрямляются, взгляды устремлены к доске.

— Учитель не имеет права на слабость, — принялся ходить Николай Иванович, вглядываясь в наши лица. — На распущенность. На нравственную небрежность. Его слово — это пример. Его поступок — урок.

На задних партах кто-то кашлянул.

— Помните, — остановился он. — Через вас пройдет будущее страны.

Николай Иванович гулко прошелся до кафедры и открыл журнал:

— А теперь давайте познакомимся. Чтобы было интересней — в случайно выбранном порядке. Так… — он провел карандашиком по списку группы. — Сомин!

— Я! — моментально подпрыгнул я.

Посмотрев мне в глаза, Николай Иванович покачал карандашом:

— Учитель должен быть готов к ответу в любую секунду. Садитесь. Чижик!

Пока я садился, вскочила сидящая на два ряда впереди меня Люда:

— Я!

По аудитории прошелестели смешки.

— Садитесь. Яковлев!..

— Это он тебя похвалил или наоборот? — спросил Марат.

— Все сразу, — объяснил я.

Рыжий глубокомысленно покивал и принялся ждать своей очереди, а я не расслаблялся. И не зря — спустя два десятка фамилий снова прозвучало:

— Сомин!

— Я!

— Учитель не должен расслабляться, — под новую серию смешков пропечатал в воздухе Николай Иванович. — Садитесь.

— А теперь? — спросил Марат.

— Сосед Сомина! — указал на него препод.

Смешки.

— Я! — вскочил рыжий.

— Кто — «я»? — вежливо поинтересовался Николай Иванович.

— Сабиров Марат! — нервно ответил сосед.

— Вы уже второй раз за последние десять минут отвлекаете вашего соседа. Прошу вас пересесть сюда, — преподаватель указал на центр первого ряда, и сидевшая там девчушка шуганулась вправо, впечатавшись в свою соседку-якутку.

— Да! Извините! — засуетился Марат, дрожащими руками отправил в свой купленный, полагаю, классе в девятом, портфель учебник, тетрадку и карандаш, сунул в карман крышку перьевой ручки, саму ручку и чернильницу с промокашкой взял руками.

В гнетущей тишине шаги рыжего звучали неловко — жаль товарища.

Первая перемена в середине пары. Десять минут — курильщики стройной колонной повалили на выход. В туалетах — плотный дым, в коридорах под потолком — его пелена. Под пеленой — плотный купол из нескольких сотен голосов. Поморщившись, я, посторонившись, пропустил остатки курильщиков и вернулся обратно в аудиторию. Ребята не курят, но пошли «проветриться», поэтому я сел смотреть в окно. Небо серело, на горизонте появились тучи. Придется помокнуть — мой зонт остался в общаге.

* * *

В коридоре перед актовым залом успел собраться почти весь поток. Надя — наша, из нашей группы, поэтому Витя привел нас сюда целиком.

— Косячим, молодежь? — ухмыльнулся нашей группе широкоплечий, здоровый парень с каштановыми кудрями, полными губами и широким носом.

Если у нашего «Арыйца» красота античная, то у этого — функциональная.

Стоит во главе третьей группы нашего потока. Лица парочки угодивших туда с ним наших ровесников унылы, лица девушек — еще унылее. Сергей Бурцев — ребята говорили, что на потоке будет учиться отслуживший в Красной армии человек, и здоровяк на эту роль подходит единственным. Старше наш — чуть за двадцать, полагаю, и это в его глазах дает право называть нас «молодежью».

Слава Богу, что не в моей группе Сережа учится — по лицам позади него все видно. Ну а сейчас нужно отвести удар от моих растерявшихся ребят.

Я вышел вперед:

— Без косяка не служба, но мы пока по гражданке бегаем.

Бурцев — на полголовы меня выше — хохотнул и прищурился на меня:

— Кто служил?

— Да вся деревня моя, — улыбнулся я. — Учусь соответствовать.

Снисходительно кивнув, Бурцев счел меня достойным рукопожатия:

— Серега.

— Юра.

Давит на мою ладонь, а та давит в ответ. Терплю, отвечаю. Сочтя испытание пройденным, он отпустил мою ноющую ладонь:

— Откуда сам?

— С Подсобного, возле Маганска.

— О, Тольку Гайкова знаешь?