Жандармъ Его Величества - Михаил Ежов

Ясно было, что только на везение мой собеседник и рассчитывает. И я его отлично понимал. Вот только для меня отведённая роль не так сложна, как думает господин Джунковский.

Главное — произвести нужное впечатление. Потому что женщины второго шанса не дают. Тут либо пан, либо пропал!

Глава 6

Джунковский расправил рыжие бакенбарды, сделал глоток чаю из большой фарфоровой кружки и продолжил:

— Наш русский либерал, он ведь сам не знает, чего больше хочет — демократии или лососинки. Да и делать ничего не желает. Только и горазд, что языком чесать — власть поносить и о всеобщем равенстве рассуждать. И каждый из-за этого считает себя умнее других, нос задирает, как будто невесть что для России сделал! — начальник хлебнул ещё чаю, поморщился и брезгливо отставил кружку. — Чёрт, остыл! Это они при батюшке Александра Александровича головы-то подняли, повылезали из-под камней, змеюки да мокрицы! Очень уж прежний царь добр был, в либерализм ударился, всё хотел у нас, как в Европе, устроить. Вот только у России свой путь, особый. Господом-Богом назначенный и благословенный, — Джунковский сокрушённо покачал головой. — Мда-а-а… Хотел царь как лучше, а заместо благодарности получил бомбу. Ну, да, к счастью, сын его не таков. Нынешний государь понимает: нельзя народу волю давать! Он от этого враз дуреет и начинает дикости творить. Его в узде держать надобно, и покрепче. А оппозицию всю эту, кто громче всех орёт, — к ногтю! Вы, может, по молодости лет думаете: это всего лишь болтуны, они не опасны. Ошибаетесь! Вот такие красноречивые и сбивают идеалистов с пути. А из тех революционеры получаются. И они уже не разговоры разговаривают, а бомбы делают. И при этом благородными рыцарями себя мнят, спасителями Отечества. Хотя, как по мне, кто считает, что можно пожертвовать дюжиной случайных прохожих, потому что, мол, и сотня жизней стоит высоких целей (хоть никакие они не высокие), кто начинает взвешивать, сколько смертей стоят его идеалы, тот благородным быть не может. А оправдываться, что иногда и руки замарать кровью не грех, потому что больше некому, — низко! В Сибирь их нужно, на каторгу! Зачинщиков же перевешать, чтоб остальным неповадно было. Так, глядишь, и воцарится мир в России. А как порядок настанет, то можно и послабления дать. Поглядеть, что будет. Но это когда ещё случится! — Джунковский рассеянно потрогал указательным пальцем крышку чернильницы, затем — кончик торчавшего из бронзового стакана пера. — Мы же на острие копья, на передовой, если угодно! Не даём плотине прорваться и затопить империю чужеродным, разрушительным для нас дерьмом. Уж простите за крепкое словцо!

Я слушал рассуждения начальника в течение последних минут — с тех пор, как вернулся от портного, забавного старика с крашеными в жгуче-черный цвет усами. Они были навощены так густо, что казались приклеенными к верхней губе.

Портной, который именовался на привинченной к двери табличке костюмером, крутился вокруг меня с сантиметром, хмыкал, цокал и всё время говорил.

— Прекрасная у вас фигура, ваше благородие, чисто античная скульптура! Плечи широкие, талия тонкая. В наше время нечасто такое встретишь. Всё больше тощие, как жерди, или, наоборот — с животами. Иногда — не поверите — приходится самому решать, где делать талию. А шить на такую основу, как ваша, — сплошное удовольствие.

Он примерил на меня пару костюмов и отпустил, пообещав за час всё ушить в лучшем виде. Пока он суетился вокруг меня с сантиметром и булавками, я, наконец, себя рассмотрел.

«Основа», как выразился старик, была ничего такая. На вид — лет двадцать, сто восемьдесят сантиметров ростом, чёрные, слегка вьющиеся волосы, твёрдая линия подбородка, серые глаза, прямой нос. Хорошее лицо для агента — симпатичное, но не приковывающее внимание. С таким при желании легко оставаться незаметным. А если нужно, то можно и за красавца сойти. Но это в моей работе редко требуется.

Всё это пронеслось в моём мозгу, пока я глядел в зеркало. В мозгу, привыкшем анализировать данные на предмет полезности для работы.

Но при этом нахлынули эмоции. Давно уже я не испытывал ничего подобного. Я трогал кончиками пальцев губы, нос, скулы — и ничто не ощущалось своим, родным. Как будто в зеркале был другой человек, лишь повторявший мои движения.

Я постарался отогнать эти недавние воспоминания. Они причиняли дискомфорт. Стал думать о том, что говорил Джунковский.

Насчёт террористов я с ним был согласен. Таким душегубам прощения нет. Про держать народ в узде — начальник, пожалуй, перегнул. Вполне достаточно следить за исполнением законности. Для чего и нужны полиция с судами.

Что же касается либералов, то оппозиция обычно делится на две части: тех, кому платят вражеские спецслужбы (если они этого не делают, то это очень плохие спецслужбы, которые даром едят свой хлеб), и тех, кто чувствует себя умнее прочих, утверждая, что понимает «правду». Иначе говоря, на тех, кто промывает мозги, и их жертв. Вторым что ни подкинь — всё схавают. А вот первых, которые родину продают, нужно выявлять.

Правда, мне-то этим заниматься не приходилось. Я не во внутренней безопасности служил, а по другому ведомству. Так что мои противники по иную сторону государственной границы находились. Теперь же, похоже, придётся и с хаосом побороться. Что ж, это дело тоже нужное и почётное.

— Ну, да хватит болтовни, — сказал Джунковский самому себе, ибо я за это время не произнёс ни слова. — Вот легенда ваша. Изучайте, — он протянул мне мелко исписанный ровным, аккуратным почерком листок. — Скоро встретитесь с агентом Охранки и поедете с ним к Лебедевой. Ведите себя расслабленно, скучайте, заинтересованности не проявляйте. Но постарайтесь обратить на себя внимание хозяйки салона. У неё, как я понял, гости сменяются часто, так что ваше появление сразу после неудавшегося покушения подозрений не вызовет, но дамочка может вас просто не заметить. А нам нужно действовать быстро. Справитесь? Впрочем, не отвечайте! — Владимир Фёдорович замахал на меня руками. — Удачи, а там уж как Бог решит.

Покинув начальственный кабинет, я отправился за свой стол изучать легенду.

В ней не было ничего сложного. Мне следовало представиться разночинцем, отец — врач, мать — учительница музыки. Выгнан из Московского университета (в местных было бы слишком легко проверить, учился ли в них некий Мамонтов) за то, что не стерпел дерзость от преподавателя. Это хорошо придумано, женщины такое любят.

В общем, теперь бывший студент обозлён на власть и ищет, куда себя пристроить. Считает себя