Падение Левиафана - Денис Старый

Корней выдержал паузу, вытер тыльной стороной ладони закопченный лоб и, превозмогая смертельную усталость, вымученно, но твердо улыбнулся:

— Думать надо вот о чем: как мы теперь будем переправляться на тот берег и как сподручнее захватить этот колоссальный обоз двух уничтоженных полков? Вы только представьте, други мои, сколько отменного добра, оружия и пороха там скопилось! Сколько всего мы сможем разом передать повстанцам, что проливают кровь против турецкого ига на Балканах!

— Найти бы еще их, повстанцев этих… В горах ищи-свищи, — хмуро проворчал Игнат, проявив свой извечный солдатский скептицизм. Он сидел на перевернутом ящике, перевязывая пробитую по касательной руку.

— А на этот счет, Игнат, государь император дал совершенно отдельные, четкие указания, — глаза Чеботаря блеснули холодным, цепким умом разведчика. — Есть уже на местах нужные люди. Эмиссар Стрельцов нынче при сербах тайно находится, и другие доверенные лица там же работают. Найдем. Связные надежные у нас имеются. Так что ты не тушуйся. Задача-то у нас сейчас предельно ясная: переправиться и взять свое. Оружие и припасы передать — это да, это святое. Но главное — наше воинское дело до конца сделать.

Чеботарь обернулся к реке, за которой беспечно стояли турецкие обозы, и на этот раз на его иссеченном лице появилась уже не мучительная, а по-настоящему хищная, предвкушающая улыбка.

Глава 5

Петербург.

14 июля 1726 год.

Лето 1726 года выдалось в Петербурге сырое, ветряное, даже для столицы России оно было непредсказуемым. Днем чуть ли не снег, вечером духота, дождь… дождь… туман… Природа явно чудила.

Может на радость профессору, академику Георгу Бернарду Бильфингеру, первому профессиональному метеорологу в России. Он, как приехал, так тут же, особенно после разговора с государем, развил бурную деятельность.

Теперь каждый день, каждый час, фиксируется погода, как и прямо сейчас, когда в узкое слюдяное окно верхнего этажа академического дома на Васильевском острове билась косая балтийская морось.

Здесь, в полумраке комнаты, пахнущей сургучом, полированной латунью и спиртом, царил абсолютный, математический порядок. Как и должно быть у педантичного человека. А еще и русский царь навязывает прям порядок в бумагах, его люди настаивают на том, как нужно вести документооборот, как отчитываться о проделанной работе.

— Даже потрудились издать трактаты и уставы ведения бумаг, — не прекращая фиксироваться изменения погоды в свой кросбух, бормотал академик.

Он посмотрел на своего сегодняшнего помощника и скривился.

— Ефим, нога твоя через камысло, — выругался профессор.

— Правильно говорить коромысло, господин академик, — поправил наставника Ефим Никонов.

— Боже, — профессор Бильфингер картинно вскинул руки к верху, словно бы действительно обращался к Богу. — Ну почему тут ты, а не Михаэль?

— Потому что, господин академик, Михайло Ломоносов, прямо сейчас занят важными делами, — нагло сказал Никонов.

— Наглец! А у меня не важные дела? Еще слово против и ставлю тебе «двойку», — напугал профессор своего сегодняшнего адъюнкта.

Система оценивания учебы в Академии Наук была введена государем. Сперва, как и многие новшества, конечно, было непривычно, непонятно. Но теперь уже иные профессоры не могли и подумать, как это без оценок.

А двойка — это первый шаг к тому, чтобы быть отчисленным за неуспеваемость. Отчисление резко понижает статус самого обучающегося. Не быть ему уже царевым инженером. Слесарем, работником на верфях — пожалуйста и недоучку никто не оставит в покое, так как кое что в него все же вложено.

Ну а что касается Никонова, то он был человек очень способный, может где-то и уникальный, хотя есть и другие, тот же Ломоносов. Ефим Никонов даже за полтора года выучил немецкий язык и уже почти что голландский. Так что проблем с общением с немцем-профессором не было.

Проблема крылась в другом. Никонов был уже, если можно так выразиться, «на коне», осваивал финансирование на свои изобретения. Это же он изобрел подводную лодку, которая при демонстрации царю утонула. Потом работал простым работником на верфи, где его скорее подначивали, а порой так и откровенно били. Характер у Ефима был таков, что не мог он что-то оно и тоже делать постоянно. Все стремился к лучшему.

Шанс Никонов получил чуть больше года назад. Но тут уже не создавать, изобретать приходилось, а учиться. Академическое образование стало условием для того, чтобы хоть какие проекты Никонова рассматривались Производственной Комиссией во главе с Авраамом Петровичем Ганнибалом.

Адъюнкты обучались понедельно у всех академиков. Пока так, до выбора специализации. Академики же должны за это время передать свой практический опыт русским ученикам.

— Вот так, и пиши, Ефим, чтобы больше я тебя не ругал, — когда, подумав, Никонов принялся быстро писать карандашом в своем кросбухе, сказал академик.

Профессор Георг Бернгард Бильфингер, кутаясь в тяжелый шерстяной плащ поверх домашнего камзола, поправил на переносице очки, заглянул, что там пишет Никонов, и склонился над своим главным сокровищем.

Перед ним, закрепленная на массивной дубовой доске, возвышалась «погодная машина» — сложнейшая для своего времени система приборов, делавшая петербургскую обсерваторию лучшей и самой передовой в мире. Ни в Париже, ни в Лондоне еще не пытались свести хаос стихии в столь стройную систему уравнений.

— Его величество великий человек! — пробормотал профессор.

Многие идеи, которые считались другими блажью, слишком новаторскими, в России воплощали в жизнь. Да, тут очень слабо развита стекольная промышленность, хотя под Москвой и заработала мануфактура, но пока она скорее специализируется на производстве оптики. А вот термометры взять можно было только с заказов шведам, которые только что стали возможны, либо в германских землях.

Но Бильфингер справился. Он сразу ехал в Россию со своими наработками. Академик Вольф еще помог, учитель нынешнего академика, но уже Российской Академии Наук.

В центре композиции тускло поблескивала метровая стеклянная трубка Торричелли. Бильфингер затаил дыхание, всматриваясь в серебристый столбик тяжелой ртути. Ходили слухи, что ртутные термометры начнут в России производить. На докладе в Академии об этом сказал генерал Ганнибал, обращаясь к ученым, составляя заявку, кому и сколько. Бильфингер заказа сразу тридцать. Ждет…

— Падает, — прошептал немец, делая пометку гусиным пером в толстом пухлом журнале. — Двадцать восемь дюймов и три линии… Резкое падение за последние два часа.

Потом он посметрел на своего ученика.

— Ефим, ты записал?

— Как есть, господин наставник, — отвечал тот.

Академик проверил. Этому ученику он не доверял. Хотел даже просить, чтобы Ломоносову позволили уже выбрать специализацию и чтобы он вел этого русского гения, который, как оказалось, разделяет в целом подход к химии и физики профессора Вольфа.