Падение Левиафана - Денис Старый

Так что отринув мысли, академик вновь занялся работой, ну и наставничеством. Новаторство Бильфингера заключалось не просто в фиксации температуры или давления. Ученый муж Академии наук впервые в истории попытался заглянуть в будущее, связав воедино невидимые нити атмосферы.

Справа от барометра висел флорентийский термометр, заполненный подкрашенным красным винным спиртом, а слева покачивалась удивительная конструкция — гигрометр, в котором натянутая струна из овечьей жилы чутко реагировала на малейшее изменение влажности, приводя в движение тонкую медную стрелку.

В дверь постучали.

— Наконец-то! — закатив глаза, вновь театрально проявляя свое недовольство, а на самом деле, подражая манере общения своего наставника академика Вольфа, сказал Бильфингера. — Ну чего, Ефим застыл? Иди и принимай данные. Сегодня опоздали на полчаса. Безобразие.

Бильфингер, не без помощи Президента Академии Наук, наладил беспрецедентную сеть наблюдений: каждое утро курьеры с Кронштадта и из устья Невы доставляли ему записки с точным направлением и силой ветра на побережье.

Ученый подошел к огромной карте Ингерманландии, расстеленной на столе. Он педантично воткнул булавку с красной головкой в район Финского залива.

— Ртуть падает. Влажность, согласно дрожащей стрелке гигрометра, стремительно растет, а в комнате сухо. Твои выводы, Ефим, — сказал Бильфингер после анализа принесенных данных и сверки с показаниями приборов.

Ефим Никонов почесал затылок. Жест больше похожий, как глупый человек «чесал репу». Но Ефим быстро выдал:

— Ветер с залива, судя по утренней депеше, сменился на зюйд-вест.

— Знаю, что ты не дурак. Но отчего-то учится у меня не хочешь. Ответ верный, Ефим, — сказал профессор.

Но как Никонов додумался? Это в голове Бильфингера, привыкшей к строгой логике Лейбница, разрозненные факты вдруг сложились в единую картину. И спросить, как же к подобным выводам пришел и ученик, для профессора было сродни признания своей никчемности.

Атмосферное давление не просто так рухнуло вниз. Там, над свинцовыми волнами Балтики, зарождался колоссальный шторм, который гнал перед собой массу тяжелого, влажного воздуха. И он ударит по Петербургу ровно через три часа.

Бильфингер стремительно подошел к двери и дернул за шнур колокольчика. На пороге тут же возник заспанный денщик.

— Передай флагами и светом с крыши в Адмиралтейство! И пошли вестового, на всякий случай, — скомандовал профессор, торопливо запечатывая записку сургучом. — Передай дежурному офицеру: пусть немедленно бьют в колокола и поднимают сигнальные флаги! Шквальный ветер с залива, возможен подъем воды! Ждать к полудню.

Денщик недоверчиво покосился на окно — там лишь мирно накрапывал мелкий осенний дождик, а ветер почти стих. Но спорить с «академиком» не посмел и умчался прочь.

— Ох, что будет, если не так… Сейчас корабли станут гнать к берегу, готовиться, по городу разнесут, чтобы все по домам шли, артели и мануфактуры работать перестанут… — причитал Ефим.

— Ты же сам видел, что идет шторм, — профессор с прищуром посмотрел на ученика. — Или не видел?

— Да понял я уже все. Но чудно… предсказывать, что будет. Нужно бы в церкву сходить, а то…

Бильфингер только махнул рукой. От церкви обещали защищать. Да и власть русского царя такая сильная, что невозможно представить, как кто-то идет против его слова.

Так что академик вернулся к своему барометру. Он был доволен собой, похож на алхимика, который наконец-то нашел философский камень, только вместо золота он научился добывать время.

Ровно в шесть часов по полудни, когда профессор пил свой горячий сбитень, а Никонов отправился вместо верфи, где должен был подрабатывать, домой, Нева вдруг потемнела и вскипела белыми барашками. Деревья на набережной жалобно заскрипели, пригибаясь к земле. В окна ударил такой силы шквал, что стекла зазвенели, готовые брызнуть осколками. Город накрыла буря.

Но благодаря сообщениям Бильфингера, в порту уже были убраны паруса, корабли надежно пришвартованы к пристаням на дополнительные канаты, а тяжелые ставни казенных складов наглухо заперты.

Немецкий ученый стоял у окна, глядя на бушующую стихию, и торжествующе улыбался. Природа Петербурга была дикой и необузданной, но сегодня человеческий разум, вооруженный стеклом, ртутью и математикой, впервые оказался на шаг впереди нее.

— Человек сильнее тебя! Я тебя вычислил! — словно бы с бушующем ветром говорил академик.

* * *

— Шторм предрекли! — задумчиво сказал Нартов.

Михаил Васильевич Ломоносов посмотрел на своего начальника.

— Мы работаем, Михайло! Цех кирпичный. Ничего с ним не станется. И на высоте мы, не затопит, — сказал начальник мастерской.

— Профессор Бильфингер — голова! — восхитился Ломоносов.

— А ты, недоросль, давай-ка к работе, — сказал Нартов, словно бы ревновал лучшего из адъюнктов.

И пусть лето прохладное, дождливое, пусть бушеет ураган, но истинное пекло царило не на улице. Оно билось, ревело и дышало сажей под высокими сводами Императорской мастеровой. Не в той, что напротив Зимнего дворца

Здесь, в полумраке, рассекаемом снопами оранжевых искр, рождался левиафан.

Андрей Константинович Нартов, личный токарь и механик государя, вытер закопченным рукавом пот, заливавший глаза.

— Вот она — истинная красота, дела рук человека! А не то что там гадания разные, — сказал Нартов.

Перед ним громоздилось нечто невообразимое. Сплетение начищенной меди, чугунных тяг, могучих клепаных котлов и огромного, в два человеческих роста, балансира. «Огненная машина» — так называл ее сам император Петр Алексеевич.

— Сюда смотри, Михайло!

Нартов опустил взгляд на раскатанные по дубовому верстаку ватманы. Чертежи были испещрены торопливым, угловатым почерком государя. Но Андрей Константинович, знавший Петра с юности, мог бы поклясться на Евангелии: эти формулы, эти безупречные разрезы клапанов и цилиндров чертил не тот Петр, что рубил мачты на верфях.

В последние годы в царя словно вселился иной дух — зрящий сквозь столетия. Чертежи пугали своей невозможной, математической гармонией. Там, где европейские механики Ньюкомен и Севери шли вслепую, чертежи императора предлагали изящное, пугающе совершенное решение: закрытый цилиндр, отдельный конденсатор пара и хитроумную систему золотников.

— Не лезет, Андрей Константинович! Хоть ты тресни, не лезет вал в подшипник!

Голос гулким басом прокатился под сводами. Нартов обернулся. Ломоносов, помня чертеж досконально, не смотрел вновь на него. Он у подножия чугунного цилиндра, по пояс голый, блестящий от пота, как ожившая бронзовая статуя, уже орудовал тяжеленным гаечным ключом. Шестнадцатилетний архангельский отрок. Михайло Ломоносов. Надежда русской науки.

Государь выдернул этого медвежонка с поморских берегов, словно почувствовав в нем родственную, неукротимую стихию. И Нартов, поначалу скептически отнесшийся к «дикому» юноше, теперь не мог нарадоваться. В этом широколобом парне с пудовыми кулаками скрывался ум такой пугающей остроты, что старому механику порой становилось не по себе.

— Остынь, Михайло, — хрипло бросил Нартов, подходя к цилиндру. — Не бери дуром. Это тебе не сети тянуть.